- Автор темы
- #1
УНИКАЛЬНАЯ RP-БИОГРАФИЯ
Общая информация
ФИО: Scream Avermont | Скрим Авермонт
Дата рождения: 10.08.1998
Возраст: 28 года
Пол: Мужской
Национальность: Американец
Рост: 183 см
Телосложение: Худощавое
Цвет глаз: Тёмно-карий
Татуировки: есть
Шрамы: нет
ID-идентификатор: 60975
Семейное положение: Не женат
Детство
Юность
Образование
Взрослая жизнь
Настоящее время
Итоги
При рождении его звали Нейтан Авермонт. Он появился на свет 10 августа 1998 года в Сэнди-Шорс выгоревшем посёлке в округе Блэйн, где летом сорок градусов в тени, а зимой ветер несёт песок по единственной асфальтированной улице. Отец, Деннис Авермонт, был электриком-подрядчиком и брался за всё, что подворачивалось: щитки на фермах, проводка в трейлерах, аварийные вызовы за сто миль. Мать, Кэрол, работала по сменам в мотеле на трассе. Денег хватало ровно настолько, чтобы не считаться бедными. Примерно в четыре года Нейтан перестал разговаривать вне дома. Не «стеснялся» и не «дулся» именно перестал. Дома, с матерью, он мог болтать без умолку, но стоило оказаться в магазине, в церкви или во дворе у соседей, как горло словно закрывалось. В школе это восприняли однозначно: ребёнок туповат, ребёнок ленив, ребёнок нарочно доводит взрослых. Учительница первого класса ставила его перед классом и ждала, пока он ответит, иногда по десять минут, пока он стоял и смотрел в пол. Диагноз ему поставили только в одиннадцать, и к тому моменту это уже мало что меняло. Дома тоже не понимали. Отец считал, что мальчика надо «расшевелить», и таскал его с собой на объекты, надеясь, что работа руками вправит сыну характер. Мать защищала, но защищать умела только тем, что вообще ничего от него не требовала. Ни то, ни другое не помогало. К восьми годам Нейтан твёрдо усвоил главное правило своей жизни: любая попытка что-то объяснить вслух заканчивается тем, что тебя понимают неправильно, и лучше не начинать. Первый компьютер появился в доме в 2006 году, и появился случайно. Отцу не заплатили за работу в доме, который выставили на продажу, и он забрал с собой то, что стояло в гараже под списание: пыльный системник, монитор с полосой и клавиатуру с залипающими клавишами. Собирался выкинуть. Восьмилетний Нейтан утащил всё это к себе и сутки просидел, пока не заставил машину включиться. Для отца это был мусор, и именно поэтому мальчику никто не запрещал с ним делать что угодно. Так у него впервые в жизни появилась вещь, за которую перед ним никто не стоял и не ждал ответа. И вот здесь произошло то, что определило всё дальнейшее. Через полгода в доме появился интернет медленный, по телефонной линии, с ограничением по часам. Нейтан зашёл на первый в своей жизни форум и написал сообщение. Ему ответили. Ему ответили нормально, по существу, как отвечают любому другому человеку, потому что по ту сторону никто не знал, что этот собеседник в реальной жизни не может произнести вслух даже собственное имя. Там не было пауз, взглядов, ожидания и чужого раздражения. Текст уравнял его со всеми. Для большинства детей его поколения сеть была развлечением. Для него она была единственным местом, где он существовал полноценно. Это принципиальный момент его биографии: Нейтан пришёл к компьютерам не из любопытства к технике и не ради игр. Он пришёл туда, потому что это была единственная доступная ему форма общения с людьми, и всё, что он потом узнал о системах, сетях и данных, он узнал, пытаясь удержаться в этом месте и разобраться, как оно устроено. Разбираться пришлось быстро. Машина была старой и умирала примерно раз в месяц. Чинить её было некому: отец в этом не понимал ничего, денег на мастера не было, а потерять компьютер означало снова остаться немым. Нейтан переустанавливал систему столько раз, что помнил порядок действий наизусть; он лез в настройки, в службы, в файлы, не понимая половины, и каждый раз, когда всё ломалось окончательно, поднимал заново. К десяти годам он знал внутренности своего железа лучше, чем любой взрослый в посёлке. Не потому, что был одарённым. Потому что альтернативой была тишина. Прозвище пришло оттуда же. В одиннадцать лет на форуме он ввязался в долгий спор, писал медленно и осторожно, и кто-то из старших участников, потеряв терпение, бросил ему: говори громче, кричи, если по-другому не умеешь. Нейтан зарегистрировал следующий аккаунт под словом scream — это была злая шутка над самим собой, самое громкое слово, какое он мог напечатать, не издав ни звука. Шутка прижилась. Через несколько лет его уже никто не звал иначе, а ещё через несколько он сделал это имя официальным.
Юность
Настоящий старт случился в тринадцать лет, и случился он паршиво. Нейтан полтора года копил на аккаунт в игре, которой жил: не столько на сам аккаунт, сколько на то, что за ним стояло, там у него были люди, которые с ним разговаривали. Обмен сорвался, деньги ушли, человек по ту сторону исчез в тот же вечер. Сумма по взрослым меркам была смешной. Для подростка из Сэнди-Шорс это были все его деньги за два года, но дело было даже не в них. Его выбило из колеи другое. Человек просто перестал существовать. Ни имени, ни лица, ни следа щёлкнул выключателем и пропал. Для мальчика, у которого вся жизнь была в сети, это означало, что и его самого можно вот так же стереть в одну секунду. Он не мог этого принять и четыре месяца упрямо ковырял эту историю. Никаких умений у него тогда не было, были только время, которого у него было бесконечно много, и привычка запоминать мелочи. Он собирал обрывки: как человек писал, какие слова повторял, в какое время суток выходил, на что отвлекался, где оставил старую переписку, которую забыл удалить, потому что она была трёхлетней давности и казалась безопасной. Он его нашёл. Не сделал с этим ничего, просто написал одно сообщение, чтобы тот понял, что его видно. Денег это не вернуло. Но тринадцатилетний Нейтан вынес из истории вывод, который стал фундаментом всей его будущей профессии: люди не исчезают. Исчезает только то, что они о себе рассказывают. Всё остальное привычки, ритмы, мелкая небрежность, старые следы, оставленные тогда, когда человек ещё не собирался прятаться, остаётся на месте и прекрасно читается, если хватает терпения смотреть. С этого момента он перестал быть просто подростком за компьютером. Его интерес сместился от игр к устройству самой сети: как хранятся данные, кто их хранит, как связаны между собой сервисы, почему одна и та же информация одновременно лежит в пяти разных местах и нигде не совпадает. Он читал запоем документацию, форумы, старые статьи, переводы, бумажные книги из школьной библиотеки, которые никто не брал с девяностых. Читал он куда охотнее, чем спрашивал: спрашивать значило выдать, чего ты не знаешь, а публичное унижение в тех кругах было делом обычным. Он предпочитал разобраться молча и появиться уже с ответом. Отдельной темой стала анонимность, и подошёл он к ней не с технической стороны. Нейтан раньше сверстников понял странную вещь: в сети личность это не то, что ты есть, а то, что ты о себе оставил. Для парня, чья реальная личность сводилась к формулировке «тот, кто не разговаривает», это было почти освобождением. Но он же довольно быстро увидел и оборотную сторону, если личность можно собрать, значит, её можно и разобрать. Он начал складывать чужие следы в единую картину просто из интереса, и картины получались пугающе полными. В школе его по-прежнему считали пустым местом. Единственным взрослым, который с ним поладил, оказался Рэй Ортис техник, обслуживавший компьютерный класс. Он первым догадался не требовать от парня ответа вслух, а просто переписываться с ним в чате, сидя за соседним столом. Ортис отдал ему на растерзание старые машины, разрешил возиться в классе после уроков и время от времени подкидывал задачи, с которыми не справлялся сам. Это были первые в его жизни отношения со взрослым, где от него ничего не ждали, кроме результата. Через доступ в этот класс пришёл и первый серьёзный моральный выбор. В десятом классе одноклассника обвинили в порче школьного имущества, доказательств не было, но директору нужен был виновный, и парня собирались отчислить. Нейтан за один вечер разобрался в том, как ведутся школьные журналы доступа, и увидел по времени, что обвиняемый физически не мог этого сделать. Он не пошёл ни к кому лично не смог бы просто физически. Он распечатал выжимку, положил её утром в учительской и ушёл. Дело закрыли. Кто это сделал, не выяснили никогда. Именно тогда он понял про себя две важные вещи. Первая: его умение работает не только в сети, оно меняет реальные вещи в реальном мире. Вторая, более существенная: ему нравится, когда результат есть, а его самого при этом нет. Ни благодарности, ни объяснений, ни разговоров идеальная для него форма участия в чужой жизни. Домашняя жизнь в эти годы окончательно развалилась. В 2013-м мать уехала тихо, без скандала, оставив записку и номер телефона, по которому первые пару лет ещё отвечала. Отец не запил и не сорвался, он просто замолчал, и дом стал таким же немым, как сам Нейтан. Они месяцами существовали параллельно, обмениваясь десятком фраз в неделю. Парадоксальным образом это было лучшее время для его обучения: ему никто не мешал, никто ничего от него не хотел, и он мог сидеть за задачей по восемнадцать часов подряд. Внешность сложилась к шестнадцати. Он отрастил и выкрасил волосы в чёрное, начал носить очки в толстой оправе и однажды, скорее от злости, обвёл себе рот подводкой грубыми чёрными стежками, как зашитый шов. Это был ответ на очередное «да скажи уже хоть что-нибудь» — ответ, не требующий голоса. Шутка неожиданно оказалась удобной: люди видели этот рот и переставали задавать вопросы. Он оставил это насовсем. Шрам на правой скуле остался со школьной драки того же года — единственной, в которую он ввязался, и единственной, которую проиграл.
Образование
Формально образование Скрима заканчивается школьным аттестатом, полученным в 2016 году с оценками, которые никуда не годились. О колледже речи не шло: денег в семье не было, а кредит на обучение отец брать отказался наотрез. Скрима это устроило больше, чем расстроило. К восемнадцати он уже понимал, что учится не так, как учат. Учился он задом наперёд. Классический путь от основ к применению ему всегда давался плохо: абстрактная теория без задачи не держалась в голове вообще. Зато если перед ним оказывалась работающая вещь, он мог разобрать её до последнего винта, а потом пойти вниз по уровням и выяснить, почему каждая деталь именно такая. Так он изучал всё от файловой системы до сетевых протоколов: сначала результат, потом причина, потом принцип. Метод был неэффективным, оставлял дыры и заставлял по три раза возвращаться к тому, что он считал пройденным. Но у него было единственное преимущество перед всеми остальными время, и он тратил его без жалости. Его настоящим университетом стали профильные сообщества. Там учили жёстко: за глупый вопрос могли размазать публично, за скопированное чужое решение без понимания тем более. Скрим прошёл через это дважды и оба раза молча ушёл разбираться, а вернулся через месяц с нормальной работой. Со временем у него выработалась привычка, которая потом стоила дороже любых знаний: он никогда не принимал утверждение на веру, даже от человека с репутацией, и проверял всё сам, пока не убеждался лично. Ближе к двадцати он всё-таки взялся за официальную часть — не ради знаний, а ради возможности легально работать. Онлайн-курсы, две базовые отраслевые сертификации по сетям и администрированию, оплаченные из первых фриланс-денег. Ничего выдающегося, но этого хватило, чтобы его начали рассматривать всерьёз люди, которые не знали его по никнейму. Заодно сертификация закрыла часть его собственных дыр: пришлось выучить то скучное, что он годами обходил стороной. Главная его особенность как специалиста сложилась не из курсов. Скрим общается текстом почти всю жизнь, и за двадцать лет он научился читать письменную речь так, как другие читают лицо. По переписке он определяет возраст, усталость, раздражение, момент, когда человек начал врать, и момент, когда он пишет не сам. Логи, переписки, служебные записи и обрывки чатов для него не сухие данные, а разговор с интонацией. Там, где другой специалист видит массив однотипных строк, он видит, что в четверг ночью оператор торопился, а в пятницу вместо него сидел кто-то другой. Именно на этом построена почти вся его реальная работа: техническая часть у него хорошая, но не уникальная, а вот это уникально. Второй его принцип тоже вырос из биографии. Скрим никогда не считал, что системы взламывают. Он считает, что системы рассказывают о себе сами, надо только слушать достаточно долго и не перебивать. Терпение у него ненормальное: он способен вести одну задачу неделями, не получая ничего, и не бросить её, потому что тишина в ответ его никогда не пугала он в ней вырос. Учиться он не прекращает и сейчас, и относится к этому без пафоса: в его области специалист, переставший разбираться в новом, становится бесполезен года за два. Каждую новую тему он по-прежнему берёт своим кривым способом — сначала сломать, потом понять.
Взрослая жизнь
Первые два года после школы Скрим провёл в Сэнди-Шорс, и это были пустые годы. Он подрабатывал у отца подручным, чинил соседям технику за наличные и параллельно брал первые заказы в сети — мелкий фриланс, удалённая поддержка, восстановление данных. Платили мало, но платили, и главное платили за то, что он умел, и никому не требовалось, чтобы он при этом разговаривал. В 2018 году, в двадцать лет, он собрал вещи и уехал в Лос-Сантос. Отец отвёз его на автостанцию, они пожали руки и не сказали друг другу почти ничего. С тех пор они созваниваются примерно раз в год, обычно на Рождество, и разговор длится минут пять. В городе он устроился в небольшую компанию, обслуживавшую сети малого бизнеса: магазины, склады, кабинеты, автосервисы. Работа была скучной и однообразной, но дала ему то, чего не мог дать никакой форум, он увидел изнутри, как устроены реальные рабочие системы. И увидел, в каком они состоянии. Оказалось, что всё, что он подозревал по школьному компьютерному классу, справедливо и для взрослого мира: везде компромиссы, везде «потом доделаем», везде один пароль на всех, потому что иначе люди не успевают работать. Сопротивляется система ровно до того момента, пока кто-то не начнёт смотреть внимательно. Перелом наступил в 2021 году. На плановом обслуживании у одного из клиентов Скрим наткнулся на то, чего видеть не должен был: данные утекали уже давно, и утечка шла изнутри самой компании. Он сделал всё правильно собрал материал, оформил и отдал руководству. Через неделю его уволили с формулировкой про «выход за рамки обязанностей», а неофициально дали понять, что если история всплывёт, крайним сделают именно его: он же единственный, кто туда лез, и доказать обратное будет сложно. Ему было двадцать три, юриста у него не было, и он молча ушёл. Этот эпизод изменил его отношение к работе окончательно. Скрим не сделался циником и не пошёл мстить, он просто перестал верить, что честность внутри чужой структуры кем-то защищена. С тех пор он не работает по найму вообще, ни на кого, ни за какие деньги. Только на себя, только напрямую с заказчиком, и всегда с копией всех материалов у себя. Дальше репутация росла сама, без единой рекламы. Люди передавали друг другу, что есть человек, который находит то, что найти нельзя, не задаёт лишних вопросов и никогда потом об этом не вспоминает. Заказы шли разные: восстановить то, что считалось потерянным навсегда; выяснить, кто внутри компании работает на сторону; проверить, действительно ли партнёр тот, за кого себя выдаёт; найти человека, который очень старательно спрятался. Именно последнее получалось у него лучше всего, это была та же самая задача, которую он впервые решил в тринадцать лет. В 2019 году он официально сменил имя. Процедура заняла три месяца и стоила денег, которых было жалко, но он довёл её до конца. Отец на слушание не приехал и до сих пор в разговорах называет его Нейтаном; Скрим не поправляет. Для него самого это не было ни позёрством, ни бунтом. Имя Нейтан принадлежало ребёнку, которого ставили перед классом и ждали, пока он заговорит, и он не видел причин таскать его за собой всю оставшуюся жизнь. Единственная по-настоящему серьёзная ошибка случилась в 2023 году. Ему заказали найти женщину, заказчик представился её братом, история звучала убедительно, документы выглядели нормально. Скрим отработал чисто и быстро. Через две недели он узнал, что никакой это был не брат. Ничего непоправимого в итоге не произошло, женщина успела уехать, но он до сих пор считает, что это была чистая случайность, а не его заслуга. После той истории он ввёл правило, которое соблюдает жёстче всех остальных: он проверяет того, кто заказывает, не менее внимательно, чем того, кого просят найти. Отказов с тех пор стало заметно больше, и часть старых контактов от него отвалилась. Он не жалеет.К 2025 году у него сложился тот образ жизни, который он ведёт и сейчас: собственное жильё в Лос-Сантосе, работа только на себя, узкий круг людей, которым он доверяет, и полное отсутствие начальства над головой.
Настоящее время
Сегодня Скриму Авермонту двадцать восемь лет. Худой, сутулый, в очках, с чёрными волосами, вечно падающими на лицо, и с нарисованными поверх губ стежками, которые он подновляет почти каждый день. Люди при первой встрече считывают его мгновенно и почти всегда неверно, видят позёра, видят подростка, застрявшего в своём возрасте, видят кого угодно, кроме специалиста. Он давно перестал это исправлять: недооценённым быть удобно. Говорить он умеет. Селективный мутизм с возрастом ослаб, и сейчас это уже не медицинская история, а характер: он говорит негромко, коротко и только когда без этого нельзя. Длинные устные разговоры даются ему тяжело и выматывают физически. Если есть выбор, он напишет даже человеку, сидящему напротив за тем же столом. Многие считают это издевательством; те, кто работал с ним дольше недели, понимают, что письменно он излагает вдвое яснее, чем вслух, и перестают на этом настаивать. Хакером себя он не называет и слово это не любит. Для него в работе нет ничего от кино: нет скорости, нет эффектных экранов, нет момента триумфа. Есть многодневное чтение чужих следов, есть терпение и есть допущение, лежащее в основе всего, по ту сторону любой системы сидит живой человек, который устал, торопился и пошёл коротким путём. Он находит именно это место. Всё остальное техника, и техника у него хорошая, но сама по себе она никогда ничего не решала. Собственные следы он держит в порядке фанатично. Рабочие записи ведёт от руки, важное о себе не хранит в цифровом виде, никогда не появляется в сети под настоящим именем, разделяет устройства и контакты и не смешивает заказчиков между собой. Объясняет он это одной фразой: человек, который пятнадцать лет находит чужие небрежности, слишком хорошо знает, как они выглядят со стороны. Правила у него простые и неизменные. Он не берётся за работу, пока не понимает, чем она закончится и для кого. Он проверяет заказчика не менее тщательно, чем задачу. Он не лезет в частную жизнь людей, которые никому ничего не сделали. И он никогда не пересказывает одному клиенту то, что узнал у другого, на этом стоит вся его репутация, и он прекрасно понимает, что разрушить её можно ровно один раз. Близких у него мало. Не женат; отношения были дважды и оба раза кончились одинаково, ни одна женщина не выдержала человека, который сутками молчит и не объясняет, куда уходит на трое суток. Он не строит из этого драмы и не считает себя несчастным. Раз в год он созванивается с отцом, иногда переводит ему денег и почти никогда не рассказывает, чем занимается. Мать не искал ни разу, хотя нашёл бы за вечер, и это, пожалуй, единственная задача, которую он сознательно решил не решать. К прошлому он относится спокойно. Мальчик, который в восемь лет вытащил из мусора чужой сломанный компьютер, потому что это была единственная возможность с кем-нибудь поговорить, вырос в человека, которому за умение слушать теперь платят деньги. Имя, которое он носит, начиналось как злая шутка над самим собой и давно перестало быть шуткой. Скрим считает, что это честнее любого настоящего имени: оно, по крайней мере, описывает его точно.
Итоги
- Высококвалифицированный хакер | Навыки хакера
