- Автор темы
- #1
Имя, Фамилия: Max_Acromez
Возраст и дата рождения: 02.11.1996
Пол: Мужской
Цвет глаз: Чёрный
Цвет волос: Чёрный
Рост: 185
Вес: 75
Детство (0–12 лет):
Max Acromez родился в семье, где свет был важнее воздуха. Отец — Максимилиан Акромез, профессиональный фешн-фотограф с двадцатилетним стажем, работавший с глянцевыми изданиями и топ-моделями. Мать — Эрика Акромез, визажист и стилист, чьи руки знали лица сотен моделей, актёров и политиков. Семья жила в просторной квартире-студии, где одна стена была полностью занята софитами, а вторая — стеллажами с косметикой, кистями и пигментами.
Первые воспоминания Маxа — не мягкие игрушки, а запах фиксатора для макияжа, звук затвора камеры и горячий свет прожекторов. Мать брала его на съёмки с младенчества, укладывая в кресло для клиентов, пока она работала над лицом модели. Отец часто фотографировал сына в качестве тестового объекта перед настройкой оборудования. К трём годам Max знал, что перед камерой надо улыбаться, а к пяти — что лицо перед вспышкой должно быть чистым.
Мать была перфекционисткой до дрожи. Она повторяла: «Лицо — это холст. Холст должен быть белым и гладким. Никакой грязи, никаких пор, никаких дефектов». Она обрабатывала кожу сына увлажняющими тониками с четырёх лет, объясняя, что мужчины тоже должны ухаживать за собой, потому что «красота — это работа, а не подарок».
К шести годам Max самостоятельно умел наносить лёгкий тональный крем, чтобы скрыть летние веснушки, которые мать считала «нарушением чистоты фона». К восьми — помогал матери смешивать основы под тон клиентов, запоминая пропорции. К десяти — делал маме скульптурирование перед выходами в свет, чётко зная, куда ложится хайлайтер, а куда — бронзер.
В школе отношения строились странно. Одноклассники считали его «девочкой» за интерес к косметике, но мальчиков с таким знанием цвета и света боялись — он слишком хорошо видел их недостатки и никогда не стеснялся об этом говорить. Друзей у Маxа не было. Были клиенты — соседи, знакомые матери, которые просили «немного подправить тон» перед важными событиями. Он брал деньги, но никогда не называл это работой. Это был язык, которым он говорил с миром.
Отец требовал идеального кадра. Мать — идеального тона. Сам Max требовал от себя идеального лица в зеркале каждый вечер перед сном. Если он замечал покраснение или прыщик — он не мог уснуть, пока не обрабатывал его антисептиком и не покрывал маскирующим средством. К двенадцати годам он разработал собственную ночную рутину из семи этапов, которую не нарушал ни разу.
---
Юность (12–17 лет):
В тринадцать лет Max выиграл школьный конкурс по гриму, сделав из тихой одноклассницы копию с обложки Vogue. Учителя были шокированы, одноклассницы — восхищены, родители — довольны. Это стало началом золотого периода.
К пятнадцати он участвовал в трёх юниорских чемпионатах визажа и взял два первых места. Его техника была уникальной для подростка: он не рисовал лицо, он пересобирал его, работая с рельефом, а не только с цветом. Он понимал анатомию скул, линию челюсти, работу мышц под кожей. Мать называла его «маленьким хирургом».
В шестнадцать он начал брать платные заказы: свадебный макияж для невест, коррекция кожи перед выпускными вечерами. Клиенты говорили, что «он видит лицо по-другому». Он видел. Он видел каждую пору, каждую морщинку, каждое пятно, и его пальцы знали, как это исправить.
Всё рухнуло в семнадцать.
Это случилось на вечеринке после открытого чемпионата города по визажу. Max только что взял гран-при в своей возрастной категории. Было шампанское, музыка, вспышки — всё, что он любил. Кто-то задел стойку, и стеклянный диффузор для студийного света упал и разбился. Max рванул к аппаратуре — она стоила как машина, и он помнил, как отец дрожал над ней каждую съёмку. Он упал, пытаясь поймать падающее оборудование, и осколок вошёл в левую скулу, почти до кости.
В больнице накладывали тринадцать швов. Врач сказал: «Останется на всю жизнь». Он не плакал. Он просто смотрел в потолок и молчал два часа.
Когда сняли швы и он впервые увидел шрам — красный, плотный, заметный даже с десяти метров — он не выходил из комнаты три дня. Он не смотрел в зеркала. Он обернул все отражающие поверхности в доме тёмной тканью, потому что каждое отражение было приговором: ты больше не идеален, ты повреждён, твой холст разбит.
На четвёртый день Max вышел. Он сел за свой рабочий стол, открыл палитру силиконовых праймеров и плотных тональных основ и начал экспериментировать. Он наносил слои, ждал высыхания, пробовал разную текстуру, разную плотность. Он понял, что не может убрать шрам физически — но может заставить его исчезнуть оптически. На десятый день он сделал макияж, под которым дерматолог не нашёл бы рубца.
С этого момента Max перестал использовать зеркала как инструмент оценки себя. Он использовал их как инструмент проверки результата. Он отделил лицо от личности. Шрам стал задачей, а не трагедией.
---
Молодость (18–25 лет):
Восемнадцать лет — переезд в мегаполис. Max уехал от родителей с чемоданом косметики и фотографией отца, на обороте которой было написано: «Стань лучшим». Он поступил в колледж визажа, но почти не ходил на занятия, потому что уже знал больше, чем преподавали.
Девятнадцать лет стали вторым переломом.
Он работал ассистентом у топ-визажиста, который делал макияж для сцен и крупных студий. Max таскал стойки, настраивал свет, смешивал палитры, задерживался до ночи, но был счастлив. Однажды ночью после съёмки он поймал такси. Водитель уснул за рулём на пустой трассе. Машина врезалась в столб на скорости восемьдесят километров в час.
Max ударился лицом о переднее кресло. Осколки фары, пластик приборной панели, металл — всё это въелось в правую сторону его лица: над бровью, переносица, скула. Кровь текла так, что он не видел. Он не кричал. Он просто думал: «Теперь у меня есть пара».
Косметический хирург наложил двенадцать швов. На этот раз шрамы были сложнее — неровные, рваные, с повреждением тканей разной глубины. Врач сказал, что после пластики они останутся, но можно сделать полировку. Max отказался. Он сказал: «Я знаю, как это нарисовать».
После аварии он замкнулся. Три месяца он не выходил из своей маленькой квартиры, заказав тысячи продуктов профессиональной косметики: силиконовые базы с разной плотностью, пигментные корректоры с бесконечным спектром оттенков, фиксаторы с разной степенью стойкости. Он экспериментировал на собственном лице, как учёный. Он водил пальцами по рубцам, запоминая их глубину, направление, структуру. Он создавал карту своей кожи в голове и прописывал алгоритм покрытия — этап за этапом, слой за слоем.
К двадцати годам он мог за пятнадцать минут сделать так, что даже дерматолог под увеличительным стеклом не заметил бы рубцов. Он не лечил шрамы. Он научился их рисовать заново.
В двадцать один год Max открыл студию. Это было маленькое помещение в старом здании с одним окном и тремя софитами. Он назвал её «Re:face». Его фишкой стала «коррекция без хирургии». К нему пошли клиенты с пост-акне, ожогами, витилиго, келоидными рубцами. Он прятал чужие дефекты, потому что умел прятать свои.
Но были ночи. Тёмные ночи после работы, когда он стоял перед зеркалом, смывал макияж, и видел карту из шрамов, расчерченную на его лице словно географическая карта. Он боялся этого лица. Он ненавидел его. Но он никогда не показывал его никому. Даже любовницам, которых у него не было — он избегал близости, потому что близость значит свет, свет значит видно, а видно значит — стыд.
К двадцати трём годам он начал носить макияж даже на тренировки. Даже на пробежки. Даже в душ — он нашёл водостойкие составы, которые держались сорок минут под водой. Он боялся дождя. Он ненавидел воду. Он никогда не плавал. Он не ходил в бани и сауны. Он жил в состоянии постоянного контроля.
В двадцать четыре года случился последний инцидент.
Съёмка для крупного бренда. В студии работал гидравлический подъемник с тяжелой стойкой света. Кто-то неправильно закрепил систему. Max стоял у модели, поправляя тон на её шее, когда механизм лопнул. Стойка падала прямо на девушку. Max рванул вперёд и закрыл её собой, а стальной трос, сорвавшийся с блока, хлестнул его по лицу — диагональю от правого виска, через скулу, захватывая угол губы, к подбородку.
Боль была такой, что он отключился на секунду. Когда очнулся — кровь застилала глаза, а модель кричала. Он чувствовал краем губ, как рваная рана открывается при каждом движении.
В больнице ему наложили двадцать семь швов. Хирург посмотрел и сказал: «Пластика не поможет. Текстура кожи нарушена навсегда. Будут заметны даже под тоном».
Max ничего не ответил. Он просто запомнил лицо врача и поклялся доказать, что он ошибается.
---
Взрослая жизнь (25–27 лет):
После третьей травмы Max изменил всё. Он перестал пытаться скрывать шрамы как дефекты. Он начал работать с ними.
Он разработал собственную технику «рельефного грима»: вместо того чтобы заливать рубцы тоннами силикона, он использовал свет и тень, чтобы превратить их часть светотени. Он делал шрамы частью композиции лица, как архитектор использует трещины в бетоне для создания текстуры. Его кожа под макияжем перестала быть «фарфором» в классическом смысле — она стала сложным, многослойным рельефом, который работал на свету и в тени.
Он стал известен в узких кругах. Его студия расширилась до трёх залов. У него появились ассистенты, которых он учил своей технике. Он взял псевдоним для работы — «Акромез», что на древнегреческом означало «вершина», но сам шутил: «Это значит — верхушка айсберга, всё остальное под водой».
Он принял решение: больше никаких попыток стать «натуральным». Он присвоил свои шрамы. Он сделал их историей. Но он всё ещё боялся воды.
К двадцати семи годам Max стал экспертом в коррекции сложных кожных дефектов. К нему приезжали клиенты из других городов и стран. В своём деле он был безупречен. Но в зеркало без макияжа он смотрел только раз в день — перед сном, когда наносил фиксирующую базу, чтобы утром, когда он проснётся, даже в первые минуты после сна его кожа выглядела… приемлемо.
---
Настоящее время (27 лет):
Сегодня Max Acromez — востребованный специалист в области коррекционной косметологии и грима. Его студия «Re:face» работает семь дней в неделю. У него постоянные клиенты из числа публичных людей — актёров, политиков, телеведущих, которым необходима безупречная кожа в кадре, но у которых есть пост-акне, пигментация, рубцы после операций.
Max никому не показывает своё лицо без макияжа. Даже ассистенты, которые работают с ним три года, ни разу не видели его без базы. У него есть строгий ритуал: он просыпается на час раньше, чем нужно, и наносит покрытие до того, как выйти из спальни. Он никогда не остаётся на ночь у кого-либо. Он никогда не пускает никого в свою квартиру после девяти вечера. Он всегда носит с собой компактный набор экстренной коррекции — на случай дождя, влажности или случайного прикосновения.
По утрам он наносит макияж в полной тишине, без музыки, без разговоров. Это его медитация и его защита. Каждый слой — новый барьер между ним и миром. Кожа для него — это уже не «лицо», а «текстура», с которой он работает.
В последние годы Max начал сотрудничать с государственными структурами в рамках специальных проектов: он проводит мастер-классы для сотрудников, которым по роду службы необходимо маскировать внешние особенности — например, для работы под прикрытием или для участия в публичных мероприятиях, где внешность не должна привлекать излишнего внимания. Его умение делать кожу нейтральной, невыразительной, «среднестатистической» оказалось востребованным в оперативной работе.
Max может находиться в любых государственных учреждениях и на публичных мероприятиях с гримом, полностью скрывающим его шрамы. Никто из окружающих не догадывается о том, что под слоем косметики находится лицо, пережившее три серьёзных травмы. Для внешнего мира Max Acromez — это просто высокий темноволосый мужчина с безупречной матовой кожей и холодным взглядом.
Он продолжает жить в постоянном контроле. Он считает, что красота — это не отсутствие дефектов, а контроль над тем, что ты показываешь. Он не лечит себя. Он не пытается избавиться от шрамов. Он научился управлять тем, как их видят другие.
Самый большой страх Maxa — дождь. Случайный дождь без зонта. Вода на лице. Разрушение слоёв. Обнажение черновика.
Он никогда не выходит из дома без зонта, даже в солнечную погоду.
Итог: Max Acromez может находиться в гос структурах с макияжем чтоб скрывать свои шрамы
Возраст и дата рождения: 02.11.1996
Пол: Мужской
Цвет глаз: Чёрный
Цвет волос: Чёрный
Рост: 185
Вес: 75
Детство (0–12 лет):
Max Acromez родился в семье, где свет был важнее воздуха. Отец — Максимилиан Акромез, профессиональный фешн-фотограф с двадцатилетним стажем, работавший с глянцевыми изданиями и топ-моделями. Мать — Эрика Акромез, визажист и стилист, чьи руки знали лица сотен моделей, актёров и политиков. Семья жила в просторной квартире-студии, где одна стена была полностью занята софитами, а вторая — стеллажами с косметикой, кистями и пигментами.
Первые воспоминания Маxа — не мягкие игрушки, а запах фиксатора для макияжа, звук затвора камеры и горячий свет прожекторов. Мать брала его на съёмки с младенчества, укладывая в кресло для клиентов, пока она работала над лицом модели. Отец часто фотографировал сына в качестве тестового объекта перед настройкой оборудования. К трём годам Max знал, что перед камерой надо улыбаться, а к пяти — что лицо перед вспышкой должно быть чистым.
Мать была перфекционисткой до дрожи. Она повторяла: «Лицо — это холст. Холст должен быть белым и гладким. Никакой грязи, никаких пор, никаких дефектов». Она обрабатывала кожу сына увлажняющими тониками с четырёх лет, объясняя, что мужчины тоже должны ухаживать за собой, потому что «красота — это работа, а не подарок».
К шести годам Max самостоятельно умел наносить лёгкий тональный крем, чтобы скрыть летние веснушки, которые мать считала «нарушением чистоты фона». К восьми — помогал матери смешивать основы под тон клиентов, запоминая пропорции. К десяти — делал маме скульптурирование перед выходами в свет, чётко зная, куда ложится хайлайтер, а куда — бронзер.
В школе отношения строились странно. Одноклассники считали его «девочкой» за интерес к косметике, но мальчиков с таким знанием цвета и света боялись — он слишком хорошо видел их недостатки и никогда не стеснялся об этом говорить. Друзей у Маxа не было. Были клиенты — соседи, знакомые матери, которые просили «немного подправить тон» перед важными событиями. Он брал деньги, но никогда не называл это работой. Это был язык, которым он говорил с миром.
Отец требовал идеального кадра. Мать — идеального тона. Сам Max требовал от себя идеального лица в зеркале каждый вечер перед сном. Если он замечал покраснение или прыщик — он не мог уснуть, пока не обрабатывал его антисептиком и не покрывал маскирующим средством. К двенадцати годам он разработал собственную ночную рутину из семи этапов, которую не нарушал ни разу.
---
Юность (12–17 лет):
В тринадцать лет Max выиграл школьный конкурс по гриму, сделав из тихой одноклассницы копию с обложки Vogue. Учителя были шокированы, одноклассницы — восхищены, родители — довольны. Это стало началом золотого периода.
К пятнадцати он участвовал в трёх юниорских чемпионатах визажа и взял два первых места. Его техника была уникальной для подростка: он не рисовал лицо, он пересобирал его, работая с рельефом, а не только с цветом. Он понимал анатомию скул, линию челюсти, работу мышц под кожей. Мать называла его «маленьким хирургом».
В шестнадцать он начал брать платные заказы: свадебный макияж для невест, коррекция кожи перед выпускными вечерами. Клиенты говорили, что «он видит лицо по-другому». Он видел. Он видел каждую пору, каждую морщинку, каждое пятно, и его пальцы знали, как это исправить.
Всё рухнуло в семнадцать.
Это случилось на вечеринке после открытого чемпионата города по визажу. Max только что взял гран-при в своей возрастной категории. Было шампанское, музыка, вспышки — всё, что он любил. Кто-то задел стойку, и стеклянный диффузор для студийного света упал и разбился. Max рванул к аппаратуре — она стоила как машина, и он помнил, как отец дрожал над ней каждую съёмку. Он упал, пытаясь поймать падающее оборудование, и осколок вошёл в левую скулу, почти до кости.
В больнице накладывали тринадцать швов. Врач сказал: «Останется на всю жизнь». Он не плакал. Он просто смотрел в потолок и молчал два часа.
Когда сняли швы и он впервые увидел шрам — красный, плотный, заметный даже с десяти метров — он не выходил из комнаты три дня. Он не смотрел в зеркала. Он обернул все отражающие поверхности в доме тёмной тканью, потому что каждое отражение было приговором: ты больше не идеален, ты повреждён, твой холст разбит.
На четвёртый день Max вышел. Он сел за свой рабочий стол, открыл палитру силиконовых праймеров и плотных тональных основ и начал экспериментировать. Он наносил слои, ждал высыхания, пробовал разную текстуру, разную плотность. Он понял, что не может убрать шрам физически — но может заставить его исчезнуть оптически. На десятый день он сделал макияж, под которым дерматолог не нашёл бы рубца.
С этого момента Max перестал использовать зеркала как инструмент оценки себя. Он использовал их как инструмент проверки результата. Он отделил лицо от личности. Шрам стал задачей, а не трагедией.
---
Молодость (18–25 лет):
Восемнадцать лет — переезд в мегаполис. Max уехал от родителей с чемоданом косметики и фотографией отца, на обороте которой было написано: «Стань лучшим». Он поступил в колледж визажа, но почти не ходил на занятия, потому что уже знал больше, чем преподавали.
Девятнадцать лет стали вторым переломом.
Он работал ассистентом у топ-визажиста, который делал макияж для сцен и крупных студий. Max таскал стойки, настраивал свет, смешивал палитры, задерживался до ночи, но был счастлив. Однажды ночью после съёмки он поймал такси. Водитель уснул за рулём на пустой трассе. Машина врезалась в столб на скорости восемьдесят километров в час.
Max ударился лицом о переднее кресло. Осколки фары, пластик приборной панели, металл — всё это въелось в правую сторону его лица: над бровью, переносица, скула. Кровь текла так, что он не видел. Он не кричал. Он просто думал: «Теперь у меня есть пара».
Косметический хирург наложил двенадцать швов. На этот раз шрамы были сложнее — неровные, рваные, с повреждением тканей разной глубины. Врач сказал, что после пластики они останутся, но можно сделать полировку. Max отказался. Он сказал: «Я знаю, как это нарисовать».
После аварии он замкнулся. Три месяца он не выходил из своей маленькой квартиры, заказав тысячи продуктов профессиональной косметики: силиконовые базы с разной плотностью, пигментные корректоры с бесконечным спектром оттенков, фиксаторы с разной степенью стойкости. Он экспериментировал на собственном лице, как учёный. Он водил пальцами по рубцам, запоминая их глубину, направление, структуру. Он создавал карту своей кожи в голове и прописывал алгоритм покрытия — этап за этапом, слой за слоем.
К двадцати годам он мог за пятнадцать минут сделать так, что даже дерматолог под увеличительным стеклом не заметил бы рубцов. Он не лечил шрамы. Он научился их рисовать заново.
В двадцать один год Max открыл студию. Это было маленькое помещение в старом здании с одним окном и тремя софитами. Он назвал её «Re:face». Его фишкой стала «коррекция без хирургии». К нему пошли клиенты с пост-акне, ожогами, витилиго, келоидными рубцами. Он прятал чужие дефекты, потому что умел прятать свои.
Но были ночи. Тёмные ночи после работы, когда он стоял перед зеркалом, смывал макияж, и видел карту из шрамов, расчерченную на его лице словно географическая карта. Он боялся этого лица. Он ненавидел его. Но он никогда не показывал его никому. Даже любовницам, которых у него не было — он избегал близости, потому что близость значит свет, свет значит видно, а видно значит — стыд.
К двадцати трём годам он начал носить макияж даже на тренировки. Даже на пробежки. Даже в душ — он нашёл водостойкие составы, которые держались сорок минут под водой. Он боялся дождя. Он ненавидел воду. Он никогда не плавал. Он не ходил в бани и сауны. Он жил в состоянии постоянного контроля.
В двадцать четыре года случился последний инцидент.
Съёмка для крупного бренда. В студии работал гидравлический подъемник с тяжелой стойкой света. Кто-то неправильно закрепил систему. Max стоял у модели, поправляя тон на её шее, когда механизм лопнул. Стойка падала прямо на девушку. Max рванул вперёд и закрыл её собой, а стальной трос, сорвавшийся с блока, хлестнул его по лицу — диагональю от правого виска, через скулу, захватывая угол губы, к подбородку.
Боль была такой, что он отключился на секунду. Когда очнулся — кровь застилала глаза, а модель кричала. Он чувствовал краем губ, как рваная рана открывается при каждом движении.
В больнице ему наложили двадцать семь швов. Хирург посмотрел и сказал: «Пластика не поможет. Текстура кожи нарушена навсегда. Будут заметны даже под тоном».
Max ничего не ответил. Он просто запомнил лицо врача и поклялся доказать, что он ошибается.
---
Взрослая жизнь (25–27 лет):
После третьей травмы Max изменил всё. Он перестал пытаться скрывать шрамы как дефекты. Он начал работать с ними.
Он разработал собственную технику «рельефного грима»: вместо того чтобы заливать рубцы тоннами силикона, он использовал свет и тень, чтобы превратить их часть светотени. Он делал шрамы частью композиции лица, как архитектор использует трещины в бетоне для создания текстуры. Его кожа под макияжем перестала быть «фарфором» в классическом смысле — она стала сложным, многослойным рельефом, который работал на свету и в тени.
Он стал известен в узких кругах. Его студия расширилась до трёх залов. У него появились ассистенты, которых он учил своей технике. Он взял псевдоним для работы — «Акромез», что на древнегреческом означало «вершина», но сам шутил: «Это значит — верхушка айсберга, всё остальное под водой».
Он принял решение: больше никаких попыток стать «натуральным». Он присвоил свои шрамы. Он сделал их историей. Но он всё ещё боялся воды.
К двадцати семи годам Max стал экспертом в коррекции сложных кожных дефектов. К нему приезжали клиенты из других городов и стран. В своём деле он был безупречен. Но в зеркало без макияжа он смотрел только раз в день — перед сном, когда наносил фиксирующую базу, чтобы утром, когда он проснётся, даже в первые минуты после сна его кожа выглядела… приемлемо.
---
Настоящее время (27 лет):
Сегодня Max Acromez — востребованный специалист в области коррекционной косметологии и грима. Его студия «Re:face» работает семь дней в неделю. У него постоянные клиенты из числа публичных людей — актёров, политиков, телеведущих, которым необходима безупречная кожа в кадре, но у которых есть пост-акне, пигментация, рубцы после операций.
Max никому не показывает своё лицо без макияжа. Даже ассистенты, которые работают с ним три года, ни разу не видели его без базы. У него есть строгий ритуал: он просыпается на час раньше, чем нужно, и наносит покрытие до того, как выйти из спальни. Он никогда не остаётся на ночь у кого-либо. Он никогда не пускает никого в свою квартиру после девяти вечера. Он всегда носит с собой компактный набор экстренной коррекции — на случай дождя, влажности или случайного прикосновения.
По утрам он наносит макияж в полной тишине, без музыки, без разговоров. Это его медитация и его защита. Каждый слой — новый барьер между ним и миром. Кожа для него — это уже не «лицо», а «текстура», с которой он работает.
В последние годы Max начал сотрудничать с государственными структурами в рамках специальных проектов: он проводит мастер-классы для сотрудников, которым по роду службы необходимо маскировать внешние особенности — например, для работы под прикрытием или для участия в публичных мероприятиях, где внешность не должна привлекать излишнего внимания. Его умение делать кожу нейтральной, невыразительной, «среднестатистической» оказалось востребованным в оперативной работе.
Max может находиться в любых государственных учреждениях и на публичных мероприятиях с гримом, полностью скрывающим его шрамы. Никто из окружающих не догадывается о том, что под слоем косметики находится лицо, пережившее три серьёзных травмы. Для внешнего мира Max Acromez — это просто высокий темноволосый мужчина с безупречной матовой кожей и холодным взглядом.
Он продолжает жить в постоянном контроле. Он считает, что красота — это не отсутствие дефектов, а контроль над тем, что ты показываешь. Он не лечит себя. Он не пытается избавиться от шрамов. Он научился управлять тем, как их видят другие.
Самый большой страх Maxa — дождь. Случайный дождь без зонта. Вода на лице. Разрушение слоёв. Обнажение черновика.
Он никогда не выходит из дома без зонта, даже в солнечную погоду.
Итог: Max Acromez может находиться в гос структурах с макияжем чтоб скрывать свои шрамы
Вложения
Последнее редактирование:
