- Автор темы
- #1
Lucifer Kurumi
Пол: Мужской
Личная фотография Вашего персонажа:
Национальность Вашего персонажа: Японец
Родители Вашего персонажа:
Отец Люцефера, Хидэо Куруми, преподавал европейскую литературу в муниципальном колледже в Осаке. Он был человеком увлечённым и немного отрешённым: для него мир существовал прежде всего в текстах — в строках Данте, Шекспира, Бодлера. Хидэо обожал средневековую поэзию и именно из неё черпал вдохновение, когда выбирал имя сыну: «Люцефер» — «утренняя звезда», образ из «Божественной комедии». Он искренне верил, что имя несёт в себе красоту и трагическую силу, и не до конца осознавал, насколько тяжело ребёнку будет носить его в японском обществе.
Мать Люцефера, Саори Куруми, была полной противоположностью мужа. Она работала администратором в небольшой частной клинике и привыкла к тому, что мир требует решений здесь и сейчас: кто‑то заболел, кто‑то опоздал, кто‑то плачет. Саори умела действовать, а не рассуждать. Именно она водила Люцефера к дерматологу и офтальмологу, подбирала ему солнцезащитные кремы и очки, договаривалась с учителями, чтобы сын мог сидеть подальше от окон, и следила, чтобы он не оставался на улице в полдень. Она не любила поэзию, которую обожал муж, и часто спорила с ним о том, как воспитывать сына: «Ему нужны не стихи, а защита».
Образование Вашего персонажа:
Люцефер Куруми получил высшее образование. После окончания старшей школы в Осаке он поступил на факультет медиа-искусств Токийского университета политехнических наук, который окончил со степенью бакалавра в области визуальных коммуникаций и промышленного дизайна. Уже во время учёбы его тянуло не к классическому графическому дизайну, а к смежным дисциплинам — скульптурному моделированию, аниматронике, прототипированию. Два дополнительных года он провёл в аспирантуре при той же лаборатории, где защитил магистерскую диссертацию по теме тактильных интерфейсов для интерактивных инсталляций. Формально его специализация — медиа-арт и промдизайн, но на деле Куруми был человеком на стыке инженерии, ремесла и эстетики: тем, кто может спаять плату, вырезать форму из пенопласта и нарисовать раскадровку — всё в один день.
Описание внешнего вида:
Куруми — высокий для японца мужчина, рост 184 см, вес около 76 кг. Телосложение сухое, жилистое, без выраженной мускулатуры: он никогда не занимался спортом целенаправленно, но постоянно двигался — ходил пешком, ездил на велосипеде, много работал руками. Плечи узкие, лопатки чуть выступают, осанка прямая, почти военная — привычка, выработанная ещё в школе. Шея длинная, кадык заметный, подбородок острый, чуть выдвинут вперёд — это придаёт лицу выражение внутреннего упрямства, даже когда он расслаблен.
Лицо узкое, скулы высокие и плоские, нос прямой, с лёгкой горбинкой — следствие падения с велосипеда в четырнадцать лет. Куруми — альбинос: кожа молочно‑белая, тонкая, с просвечивающими розоватыми сосудами; волосы — чистые, белые, густые, стрижёт их сам, коротко и немного неровно. Глаза естественного цвета — светло‑красные, почти розовые, из‑за минимальной пигментации радужки взгляд кажется незрячим. На публике он всегда носит тёмно‑карие контактные линзы: они стали для него чем‑то вроде второй кожи — надевает их раньше, чем чистит зубы, и снимает только дома, за закрытой дверью.
На лице — татуировки. Они органично вплетаются в витилигинозные пятна, превращая особенности кожи в часть художественного образа. Шея тоже покрыта узорами, которые продолжают линии на лице, создавая ощущение единого рисунка.
Детство:
Люцефер Куруми родился 31 октября 1996 года в портовом районе Сакаи, южнее Осаки — города, который когда‑то был столицей торговли, а к концу XX века превратился в спутник мегаполиса: шумный, промышленный, серый. Родильный дом находился в десяти минутах от верфи, и первый крик новорождённого, по семейному преданию, потонул в гудке буксира, заходившего в док.
Имя Люцефер стало предметом множества недоразумений. Отец Куруми — преподаватель европейской литературы в муниципальном колледже — был одержим ранней средневековой поэзией и назвал сына в честь «утренней звезды» из «Божественной комедии» Данте, не вполне отдавая себе отчёт в том, какое клеймо это наложит на ребёнка в японском обществе. Мать была против, но уступила. Но имени добавилась ещё одна метка: альбинизм. Белые волосы, белая кожа, красные глаза — в консервативном портовом районе Сакаи ребёнок‑альбинос был не просто странностью, а чем‑то из другого мира. Соседи шептались, что это проклятие, что мать, должно быть, ела что‑то не то при беременности, что мальчик — из духов, ёкай, нечеловеческое дитя. Куруми вырос, слыша это отовсюду, и имя «Люцефер» в сочетании с внешностью альбиноса превращало его в ходячую мишень.
В детском саду воспитательница однажды спросила его, не хочет ли он, чтобы его звали по‑другому — «как нормального японского мальчика». Куруми, которому было тогда четыре года, ответил: «Нет. Моё имя — моё». Эта фраза, переданная матерью, стала в семье легендарной. Но легенда не помогала, когда мальчик возвращался домой с новыми синяками — от одноклассников, которые дразнили его «призраком», «молочным», «гайдзином» — чужаком в собственной стране. Альбинизм давал ещё одну проблему: солнце. Куруми не мог играть на улице в полдень, не мог ходить на школьные выезды на пляж, не мог стоять на линейке в августе без того, чтобы кожа не покрывалась красными болезненными пятнами. Он носил длинные рукава даже летом, панаму, солнечные очки — и всё равно обгорал. В шесть лет он начал рисовать — сперва копируя иллюстрации из отцовских книг: ангелов, демонов, закрученные архитектурные арки. Рисунки были для него не хобби, а способом разговаривать — словами он пользовался скупо, даже скупее, чем позволял возраст.
В школе имя и внешность продолжали преследовать его. Одноклассники прозвали его «Акума» — демон, чёрт. Куруми не плакал, не жаловался учителям, но к одиннадцати годам выработал защитный механизм: агрессивное равнодушие. Он смотрел на обидчиков тем самым своим неморгающим взглядом — а без линз, в школьных раздевалках, куда он переодевался первым, его розовые глаза отгоняли даже задиристых мальчишек постарше. Однажды, в двенадцать лет, когда группа старшеклассников попыталась отобрать его альбом с рисунками, он молча ударил первого из них головой в переносицу. Его поставили на учёт у школьного психолога, но формально не наказали — все свидетели сказали, что он защищался.
Юность:
Старшая школа в Сакаи была семикрытым бетонным зданием без окон в спортивном зале, с плоской крышей, на которую ученикам запрещалось выходить, но все равно выходили. Куруми попал в художественное отделение, где впервые в жизни почувствовал себя среди своих. Здесь его имя было не проклятием, а странностью, которую художественная среда переваривает без затруднений: среди ребят, рисовавших скелетов в стиле манга и косплеивших персонажей из «Берсерка», Люцефер звучал почти естественно. А его внешность — белые волосы, бледная кожа — стала не уродством, а эстетикой. Его просили позировать для рисунков, и он соглашался, но всегда в рубашке с длинным рукавом.
Первые серьёзные отношения случились в шестнадцать лет — с девушкой по имени Рин, одноклассницей из параллельного класса, коротко стриженной, носившей мужские пиджаки и читавшей Сатоси Кон. Они были вместе полтора года — ходили на ночные показы в кинотеатр в Намбе, украдкой целовались на крыше школы, спорили о том, кто из режиссёров важнее. Рин была первой, кто увидел его без линз — вечером, в пустом классе искусств, когда он устал притворяться и вынул их. Она не отшатнулась, не замолчала. Сказала: «Красиво. Как у кролика». Он ответил: «Кроликов не боятся». Она засмеялась. Это был единственный раз, когда его глаза вызвали у кого‑то смех, а не молчание. Рин была и первой, кто увидела эскиз татуировки — мукадэ, ползущую по лицу, который Куруми нарисовал на листе из тетради. Она сказала: «Больно будет». Он ответил: «Знаю». Они расстались весной выпускного года — Рин уехала в Киото изучать кино, а Куруми остался в Осаке, готовясь к вступительным экзаменам в Токио. Расставание было тихим, без драмы, но он хранил её эскиз — единственный рисунок Рин, небольшой портрет его рук — в кармане кожаного портфеля ещё много лет.
Параллельно со школой Куруми подрабатывал: сначала разносчиком в раменной, потом — помощником в маленькой типографии, где научился обращаться с плоттером, резаком и термопрессом. Типография принадлежала старику по имени Танабэ, который сорок лет печатал визитки, меню и афиши для местных забегаловок и который первым сказал Куруми: «У тебя глаз есть. Ты видишь, куда поставить пробел, где убрать жирное, где добавить пустоту. Это нельзя выучить — это можно только заметить». Куруми пронёс эти слова через всю жизнь.
Взрослая жизнь:
Поступление в Токийский университет политехнических наук в 2015 году стало первым настоящим переездом. Осака осталась позади — Сакаи, порт, запах водорослей, отцовские книги. Токио обрушился на него так, как обрушивается на всех провинциалов: шумом, толпой, ценой аренды и ощущением, что ты — песчинка в механизме, у которого нет видимых шестерён. Куруми поселился в крошечной квартире в Накано, четыре с половиной татами, окно выходило на пожарную лестницу. Спал на футоне, ел рис с консервированным тунцом, работал ночами. Токио — город, который не спит, и для альбиноса это было преимуществом: он мог выходить на улицу после заката, ходить по ночным улицам без крема от солнца, без панамы, без очков, чувствовать на коже прохладный воздух и не бояться ожогов. Ночь стала его временем.
Курс медиа‑искусств был эклектичным: видеомонтаж, 3D‑моделирование, интерактивный дизайн, основы электроники. Куруми быстро понял, что чистый графический дизайн ему скучен, а вот на стыке физического объекта и цифры — там, где экран перестаёт быть экраном и становится поверхностью, которая реагирует на прикосновение, — он чувствует себя живым. Дипломная работа была интерактивной инсталляцией: стена из шестидесяти глиняных плиток, каждая из которых содержала встроенный пьезодатчик и светодиод. При прикосновении плитка вспыхивала и передавала сигнал соседним, создавая волну света, которая гасла, если не трогать стену дальше. Комиссия назвала работу «поэтичной» — слово, которое Куруми принял с каменным лицом, но записал в блокнот с двумя подчёркиваниями.
Настоящее время:
Сентябрь 2026 года. Люцефер Куруми живёт в Лос-Сантосе, в квартире на верхнем этаже кондоминиума в районе Ла-Пуэрта, у самого океана. Квартира маленькая по местным меркам — две комнаты, кухня, балкон, — но окно выходит на запад, и каждый вечер Куруми садится на балкон, закатывает рукав и смотрит, как солнце тонет в Тихом океане. Он не может смотреть на него напрямую — альбинизм не позволяет, — но сквозь тонированное стекло балкона, в тёмных линзах, закутанный в рубашку с длинным рукавом, он видит закат как размытое золотое пятно, и этого достаточно.
Он по-прежнему работает в «Pinnacle Interactive», но с 2025 года перешёл на позицию ведущего дизайнера — теперь он ведёт не отдельные проекты, а целые направления. Текущая работа — серия интерактивных инсталляций для нового культурного центра в Даунтауне Лос-Сантоса, строительство которого должно завершиться к весне 2027 года. Проект амбициозный: четыре этажа, каждый со своей темой — вода, огонь, земля, воздух — и собственной системой сенсоров, проекций и звуковых полей. Куруми работает по двенадцать часов в сутки, спит на футоне, который расстилает прямо на полу мастерской, и питается доставкой из ближайшей японской забегаловки на Литиум-стрит, где повар — кореец из Осаки — готовит ему рамен без вопросов.
Параллельно он работает над личным проектом — серией инсталляций под названием «Мукадэ». Каждая инсталляция — это деревянная панель, на которой резцом вырезана многоножка, а в её тело встроены миниатюрные вибромоторы и датчики приближения. Когда человек подходит, многоножка начинает вибрировать — еле заметно, как живое существо. Куруми сделал уже шесть панелей и ведёт переговоры с галереей в Вайнвуде о выставке на зиму 2026 года. Переговоры идут медленно — галерист хочет «концепции», Куруми хочет «молчания», и они пока не нашли общего языка.
В Лос-Сантосе у Куруми сложился узкий круг знакомых. Его ближайший друг — Дэниэл, инженер-электронщик из команды «Pinnacle», мексиканец из Эль-Бурро, который научил Куруми пить мескаль и который единственный видел его без линз — случайно, когда Куруми уснул в мастерской и линзы сползли. Дэниэл не сказал ни слова, просто накрыл ему лицо курткой и ушёл. Наутро он сделал вид, что ничего не заметил, и Куруми был ему за это благодарен так, как не мог выразить. Ещё есть Сара — куратор галереи в Рокфорд-Хиллз, высокая женщина с короткими волосами, которая говорит слишком быстро и которая, по подозрению Куруми, хочет не выставить его работы, а выставить его самого. Он не уверен, что это плохо.
Языковой барьер, который в первые месяцы был стеной, к 2026 году стал мембраной: Куруми говорит по-английски бегло, с акцентом, который американцы называют «загадочным» и который он сам называет «сакайским». Японский он использует только по видеосвязи с отцом, который сидит в киотской квартире, окружённый книгами, и говорит медленно, как будто диктует стих. Мать Куруми умерла в 2022 году, до его отъезда в Америку, и это — единственная тема, о которой он не говорит никогда, ни с кем, ни на каком языке.
Иногда вечером, когда океанский ветер треплет белые пряди на балконе, Куруми закатывает рукав и проводит пальцами по татуировке — мукадэ, свёрнутой кольцом на левом предплечье. Потом он трогает пятна витилиго на запястье — фарфорово-белые, с чёткими краями, — и думает о том, что его тело — карта, на которой каждый дефект обозначен и назван. Альбинизм дал ему ночь вместо дня. Витилиго дало ему холст вместо кожи. Имя дало ему упрямство вместо одобрения. Люцефер Куруми — человек, которого зовут именем падшего ангела, который выглядит как дух и живёт как существо, ползущее в темноте и не боящееся.
Итоги биографии Вашего персонажа:
Из за выраженных пятен Велетиго вынужден был набить татуировки на лице и из за глаз сильно отличающихся от окружающего мира вынужден носить линзы.
Пол: Мужской
Личная фотография Вашего персонажа:
Национальность Вашего персонажа: Японец
Родители Вашего персонажа:
Отец Люцефера, Хидэо Куруми, преподавал европейскую литературу в муниципальном колледже в Осаке. Он был человеком увлечённым и немного отрешённым: для него мир существовал прежде всего в текстах — в строках Данте, Шекспира, Бодлера. Хидэо обожал средневековую поэзию и именно из неё черпал вдохновение, когда выбирал имя сыну: «Люцефер» — «утренняя звезда», образ из «Божественной комедии». Он искренне верил, что имя несёт в себе красоту и трагическую силу, и не до конца осознавал, насколько тяжело ребёнку будет носить его в японском обществе.
Мать Люцефера, Саори Куруми, была полной противоположностью мужа. Она работала администратором в небольшой частной клинике и привыкла к тому, что мир требует решений здесь и сейчас: кто‑то заболел, кто‑то опоздал, кто‑то плачет. Саори умела действовать, а не рассуждать. Именно она водила Люцефера к дерматологу и офтальмологу, подбирала ему солнцезащитные кремы и очки, договаривалась с учителями, чтобы сын мог сидеть подальше от окон, и следила, чтобы он не оставался на улице в полдень. Она не любила поэзию, которую обожал муж, и часто спорила с ним о том, как воспитывать сына: «Ему нужны не стихи, а защита».
Образование Вашего персонажа:
Люцефер Куруми получил высшее образование. После окончания старшей школы в Осаке он поступил на факультет медиа-искусств Токийского университета политехнических наук, который окончил со степенью бакалавра в области визуальных коммуникаций и промышленного дизайна. Уже во время учёбы его тянуло не к классическому графическому дизайну, а к смежным дисциплинам — скульптурному моделированию, аниматронике, прототипированию. Два дополнительных года он провёл в аспирантуре при той же лаборатории, где защитил магистерскую диссертацию по теме тактильных интерфейсов для интерактивных инсталляций. Формально его специализация — медиа-арт и промдизайн, но на деле Куруми был человеком на стыке инженерии, ремесла и эстетики: тем, кто может спаять плату, вырезать форму из пенопласта и нарисовать раскадровку — всё в один день.
Описание внешнего вида:
Куруми — высокий для японца мужчина, рост 184 см, вес около 76 кг. Телосложение сухое, жилистое, без выраженной мускулатуры: он никогда не занимался спортом целенаправленно, но постоянно двигался — ходил пешком, ездил на велосипеде, много работал руками. Плечи узкие, лопатки чуть выступают, осанка прямая, почти военная — привычка, выработанная ещё в школе. Шея длинная, кадык заметный, подбородок острый, чуть выдвинут вперёд — это придаёт лицу выражение внутреннего упрямства, даже когда он расслаблен.
Лицо узкое, скулы высокие и плоские, нос прямой, с лёгкой горбинкой — следствие падения с велосипеда в четырнадцать лет. Куруми — альбинос: кожа молочно‑белая, тонкая, с просвечивающими розоватыми сосудами; волосы — чистые, белые, густые, стрижёт их сам, коротко и немного неровно. Глаза естественного цвета — светло‑красные, почти розовые, из‑за минимальной пигментации радужки взгляд кажется незрячим. На публике он всегда носит тёмно‑карие контактные линзы: они стали для него чем‑то вроде второй кожи — надевает их раньше, чем чистит зубы, и снимает только дома, за закрытой дверью.
На лице — татуировки. Они органично вплетаются в витилигинозные пятна, превращая особенности кожи в часть художественного образа. Шея тоже покрыта узорами, которые продолжают линии на лице, создавая ощущение единого рисунка.
Детство:
Люцефер Куруми родился 31 октября 1996 года в портовом районе Сакаи, южнее Осаки — города, который когда‑то был столицей торговли, а к концу XX века превратился в спутник мегаполиса: шумный, промышленный, серый. Родильный дом находился в десяти минутах от верфи, и первый крик новорождённого, по семейному преданию, потонул в гудке буксира, заходившего в док.
Имя Люцефер стало предметом множества недоразумений. Отец Куруми — преподаватель европейской литературы в муниципальном колледже — был одержим ранней средневековой поэзией и назвал сына в честь «утренней звезды» из «Божественной комедии» Данте, не вполне отдавая себе отчёт в том, какое клеймо это наложит на ребёнка в японском обществе. Мать была против, но уступила. Но имени добавилась ещё одна метка: альбинизм. Белые волосы, белая кожа, красные глаза — в консервативном портовом районе Сакаи ребёнок‑альбинос был не просто странностью, а чем‑то из другого мира. Соседи шептались, что это проклятие, что мать, должно быть, ела что‑то не то при беременности, что мальчик — из духов, ёкай, нечеловеческое дитя. Куруми вырос, слыша это отовсюду, и имя «Люцефер» в сочетании с внешностью альбиноса превращало его в ходячую мишень.
В детском саду воспитательница однажды спросила его, не хочет ли он, чтобы его звали по‑другому — «как нормального японского мальчика». Куруми, которому было тогда четыре года, ответил: «Нет. Моё имя — моё». Эта фраза, переданная матерью, стала в семье легендарной. Но легенда не помогала, когда мальчик возвращался домой с новыми синяками — от одноклассников, которые дразнили его «призраком», «молочным», «гайдзином» — чужаком в собственной стране. Альбинизм давал ещё одну проблему: солнце. Куруми не мог играть на улице в полдень, не мог ходить на школьные выезды на пляж, не мог стоять на линейке в августе без того, чтобы кожа не покрывалась красными болезненными пятнами. Он носил длинные рукава даже летом, панаму, солнечные очки — и всё равно обгорал. В шесть лет он начал рисовать — сперва копируя иллюстрации из отцовских книг: ангелов, демонов, закрученные архитектурные арки. Рисунки были для него не хобби, а способом разговаривать — словами он пользовался скупо, даже скупее, чем позволял возраст.
В школе имя и внешность продолжали преследовать его. Одноклассники прозвали его «Акума» — демон, чёрт. Куруми не плакал, не жаловался учителям, но к одиннадцати годам выработал защитный механизм: агрессивное равнодушие. Он смотрел на обидчиков тем самым своим неморгающим взглядом — а без линз, в школьных раздевалках, куда он переодевался первым, его розовые глаза отгоняли даже задиристых мальчишек постарше. Однажды, в двенадцать лет, когда группа старшеклассников попыталась отобрать его альбом с рисунками, он молча ударил первого из них головой в переносицу. Его поставили на учёт у школьного психолога, но формально не наказали — все свидетели сказали, что он защищался.
Юность:
Старшая школа в Сакаи была семикрытым бетонным зданием без окон в спортивном зале, с плоской крышей, на которую ученикам запрещалось выходить, но все равно выходили. Куруми попал в художественное отделение, где впервые в жизни почувствовал себя среди своих. Здесь его имя было не проклятием, а странностью, которую художественная среда переваривает без затруднений: среди ребят, рисовавших скелетов в стиле манга и косплеивших персонажей из «Берсерка», Люцефер звучал почти естественно. А его внешность — белые волосы, бледная кожа — стала не уродством, а эстетикой. Его просили позировать для рисунков, и он соглашался, но всегда в рубашке с длинным рукавом.
Первые серьёзные отношения случились в шестнадцать лет — с девушкой по имени Рин, одноклассницей из параллельного класса, коротко стриженной, носившей мужские пиджаки и читавшей Сатоси Кон. Они были вместе полтора года — ходили на ночные показы в кинотеатр в Намбе, украдкой целовались на крыше школы, спорили о том, кто из режиссёров важнее. Рин была первой, кто увидел его без линз — вечером, в пустом классе искусств, когда он устал притворяться и вынул их. Она не отшатнулась, не замолчала. Сказала: «Красиво. Как у кролика». Он ответил: «Кроликов не боятся». Она засмеялась. Это был единственный раз, когда его глаза вызвали у кого‑то смех, а не молчание. Рин была и первой, кто увидела эскиз татуировки — мукадэ, ползущую по лицу, который Куруми нарисовал на листе из тетради. Она сказала: «Больно будет». Он ответил: «Знаю». Они расстались весной выпускного года — Рин уехала в Киото изучать кино, а Куруми остался в Осаке, готовясь к вступительным экзаменам в Токио. Расставание было тихим, без драмы, но он хранил её эскиз — единственный рисунок Рин, небольшой портрет его рук — в кармане кожаного портфеля ещё много лет.
Параллельно со школой Куруми подрабатывал: сначала разносчиком в раменной, потом — помощником в маленькой типографии, где научился обращаться с плоттером, резаком и термопрессом. Типография принадлежала старику по имени Танабэ, который сорок лет печатал визитки, меню и афиши для местных забегаловок и который первым сказал Куруми: «У тебя глаз есть. Ты видишь, куда поставить пробел, где убрать жирное, где добавить пустоту. Это нельзя выучить — это можно только заметить». Куруми пронёс эти слова через всю жизнь.
Взрослая жизнь:
Поступление в Токийский университет политехнических наук в 2015 году стало первым настоящим переездом. Осака осталась позади — Сакаи, порт, запах водорослей, отцовские книги. Токио обрушился на него так, как обрушивается на всех провинциалов: шумом, толпой, ценой аренды и ощущением, что ты — песчинка в механизме, у которого нет видимых шестерён. Куруми поселился в крошечной квартире в Накано, четыре с половиной татами, окно выходило на пожарную лестницу. Спал на футоне, ел рис с консервированным тунцом, работал ночами. Токио — город, который не спит, и для альбиноса это было преимуществом: он мог выходить на улицу после заката, ходить по ночным улицам без крема от солнца, без панамы, без очков, чувствовать на коже прохладный воздух и не бояться ожогов. Ночь стала его временем.
Курс медиа‑искусств был эклектичным: видеомонтаж, 3D‑моделирование, интерактивный дизайн, основы электроники. Куруми быстро понял, что чистый графический дизайн ему скучен, а вот на стыке физического объекта и цифры — там, где экран перестаёт быть экраном и становится поверхностью, которая реагирует на прикосновение, — он чувствует себя живым. Дипломная работа была интерактивной инсталляцией: стена из шестидесяти глиняных плиток, каждая из которых содержала встроенный пьезодатчик и светодиод. При прикосновении плитка вспыхивала и передавала сигнал соседним, создавая волну света, которая гасла, если не трогать стену дальше. Комиссия назвала работу «поэтичной» — слово, которое Куруми принял с каменным лицом, но записал в блокнот с двумя подчёркиваниями.
Настоящее время:
Сентябрь 2026 года. Люцефер Куруми живёт в Лос-Сантосе, в квартире на верхнем этаже кондоминиума в районе Ла-Пуэрта, у самого океана. Квартира маленькая по местным меркам — две комнаты, кухня, балкон, — но окно выходит на запад, и каждый вечер Куруми садится на балкон, закатывает рукав и смотрит, как солнце тонет в Тихом океане. Он не может смотреть на него напрямую — альбинизм не позволяет, — но сквозь тонированное стекло балкона, в тёмных линзах, закутанный в рубашку с длинным рукавом, он видит закат как размытое золотое пятно, и этого достаточно.
Он по-прежнему работает в «Pinnacle Interactive», но с 2025 года перешёл на позицию ведущего дизайнера — теперь он ведёт не отдельные проекты, а целые направления. Текущая работа — серия интерактивных инсталляций для нового культурного центра в Даунтауне Лос-Сантоса, строительство которого должно завершиться к весне 2027 года. Проект амбициозный: четыре этажа, каждый со своей темой — вода, огонь, земля, воздух — и собственной системой сенсоров, проекций и звуковых полей. Куруми работает по двенадцать часов в сутки, спит на футоне, который расстилает прямо на полу мастерской, и питается доставкой из ближайшей японской забегаловки на Литиум-стрит, где повар — кореец из Осаки — готовит ему рамен без вопросов.
Параллельно он работает над личным проектом — серией инсталляций под названием «Мукадэ». Каждая инсталляция — это деревянная панель, на которой резцом вырезана многоножка, а в её тело встроены миниатюрные вибромоторы и датчики приближения. Когда человек подходит, многоножка начинает вибрировать — еле заметно, как живое существо. Куруми сделал уже шесть панелей и ведёт переговоры с галереей в Вайнвуде о выставке на зиму 2026 года. Переговоры идут медленно — галерист хочет «концепции», Куруми хочет «молчания», и они пока не нашли общего языка.
В Лос-Сантосе у Куруми сложился узкий круг знакомых. Его ближайший друг — Дэниэл, инженер-электронщик из команды «Pinnacle», мексиканец из Эль-Бурро, который научил Куруми пить мескаль и который единственный видел его без линз — случайно, когда Куруми уснул в мастерской и линзы сползли. Дэниэл не сказал ни слова, просто накрыл ему лицо курткой и ушёл. Наутро он сделал вид, что ничего не заметил, и Куруми был ему за это благодарен так, как не мог выразить. Ещё есть Сара — куратор галереи в Рокфорд-Хиллз, высокая женщина с короткими волосами, которая говорит слишком быстро и которая, по подозрению Куруми, хочет не выставить его работы, а выставить его самого. Он не уверен, что это плохо.
Языковой барьер, который в первые месяцы был стеной, к 2026 году стал мембраной: Куруми говорит по-английски бегло, с акцентом, который американцы называют «загадочным» и который он сам называет «сакайским». Японский он использует только по видеосвязи с отцом, который сидит в киотской квартире, окружённый книгами, и говорит медленно, как будто диктует стих. Мать Куруми умерла в 2022 году, до его отъезда в Америку, и это — единственная тема, о которой он не говорит никогда, ни с кем, ни на каком языке.
Иногда вечером, когда океанский ветер треплет белые пряди на балконе, Куруми закатывает рукав и проводит пальцами по татуировке — мукадэ, свёрнутой кольцом на левом предплечье. Потом он трогает пятна витилиго на запястье — фарфорово-белые, с чёткими краями, — и думает о том, что его тело — карта, на которой каждый дефект обозначен и назван. Альбинизм дал ему ночь вместо дня. Витилиго дало ему холст вместо кожи. Имя дало ему упрямство вместо одобрения. Люцефер Куруми — человек, которого зовут именем падшего ангела, который выглядит как дух и живёт как существо, ползущее в темноте и не боящееся.
Итоги биографии Вашего персонажа:
Из за выраженных пятен Велетиго вынужден был набить татуировки на лице и из за глаз сильно отличающихся от окружающего мира вынужден носить линзы.
