- Автор темы
- #1
Имя, фамилия: Liam Getto
Дата рождения: 12/06 2003
Место рождения: Сша, Нью Орк, г.Либерти
Место Проживания: США, San Andreas, Лос сантос
1. ФИО персонажа
Liam Getto
2. Пол персонажа
Мужской
3. Национальность персонажа
Смешанная: мама — русская, папа — американец итальянского происхождения. По документам гражданин США. Дома говорили на двух языках, и русский для меня такой же родной, как английский. От отца досталась итальянская кровь, от матери — русская душа. Получился взрывной коктейль, который мне всю жизнь мешал и одновременно спасал.
4. Родители персонажа
Мама — Maria Getto. В девичестве Мария Андреевна Соколова. Женщина редкой красоты и не менее редкого упрямства. Родилась и выросла в Москве, работала переводчиком в международной логистической компании. Знала три языка, могла уехать куда угодно, но держалась за семью и больную мать. Именно из-за работы она оказалась в том самом магазине в день знакомства с отцом.
Папа — Antonio Getto. Американец итальянского происхождения, выросший в Бруклине, в семье эмигрантов из Неаполя. Работал инженером-строителем, занимался международными проектами, строил мосты и высотные здания по всему миру. Весёлый, шумный, темпераментный. Обожал Россию, хотя поначалу знал только несколько слов. После развода с первой женой взял меня и уехал работать в Европу, а потом и в Россию.
5. Образование персонажа
Среднее. После школы не пошёл ни в колледж, ни в университет. Жизнь сама стала моим главным учителем. Армия, улица, служба — вот мои университеты. Не жалею. Кабинетная наука никогда не дала бы мне того, что дали реальные испытания.
6. Описание персонажа
Телосложение среднее. Не гора мышц, но и не слабак. В армии подтянулся, на службе держу форму. Татуировки: на шее слово «animal», на щеке — след от поцелуя. Шрамов на теле нет, но внутренних хватает. Причёска сейчас короткая и аккуратная. Убрал свою растрёпанную шевелюру, когда поступил в госструктуры, чтобы не мешала работать и не портила впечатление. Одежда небогатая. Честно говоря, денег вечно не хватает. Всё уходит на съём жилья, бензин, еду и редкие переводы дальним родственникам. Ношу то, что удобно: джинсы, футболки, куртки без опознавательных знаков. На службе — форма, и это единственное, что на мне сидит идеально.
7. Детство персонажа
Я родился в Нью-Йорке. Почти сразу после моего рождения родители развелись. Причины до сих пор до конца не знаю. Отец не любил об этом говорить, а мама... мама появилась позже. После развода папа решил, что ему нужно сменить обстановку, а заодно и страну. Он был инженером-строителем, специалистом по мостам и высотным конструкциям, и его охотно звали в разные международные проекты. Я был совсем крохой, когда мы уехали из Штатов. Первой большой остановкой стала Германия. Мы прожили в Берлине почти два года. Я пошёл там в детский сад, выучил немецкий на уровне «привет-пока-дай-игрушку» и почти забыл английский. Папа работал на строительстве нового делового центра, а я рос среди немецких детей, пил какао из автоматов и думал, что весь мир говорит на двух языках.
Потом контракт закончился, и отцу предложили новый проект. На этот раз — в России, в Москве. Он согласился не раздумывая. Во-первых, деньги. Во-вторых, ему всегда была интересна Россия. Он читал Достоевского в переводе и говорил, что русские — это итальянцы с водкой. Шутка, конечно, но доля правды в этом была. Мы переехали в Москву поздней осенью. Мне было пять лет. Помню серое небо, мокрый асфальт и странные буквы на вывесках. Папа снял квартиру в спальном районе, нанял няню — пожилую женщину по имени Валентина Петровна, которая говорила только по-русски и за полгода научила меня говорить так, что я забыл, что вообще когда-то говорил на другом языке.
Москва стала моим вторым домом. Папа работал, я гулял во дворе с местными мальчишками, играл в казаки-разбойники, лазил по гаражам и дрался из-за ерунды. Валентина Петровна варила борщ и читала мне на ночь русские сказки. Про Колобка, про Бабу-Ягу, про Илью Муромца. Я засыпал под её скрипучий голос и чувствовал себя абсолютно счастливым. Тогда я ещё не знал, что скоро всё изменится.
Однажды, в конце ноября, папа
взял меня с собой в центр. Ему нужно было купить что-то по мелочи, и мы зашли в магазин. Это был «Азбука вкуса» на Пречистенке. Дорогой, пафосный, с блестящими полами и охранником у входа. Папа пошёл в отдел сыров, а я крутился рядом, разглядывая витрины с шоколадом. И тут случилось то, что перевернуло нашу жизнь.
Девушка с огромной тележкой, доверху забитой продуктами, не справилась с управлением. Тележка наехала на край стеллажа, дёрнулась, и всё содержимое посыпалось на пол. Банки с оливками покатились в разные стороны, пакеты с мукой порвались, яблоки разлетелись по всему проходу. Девушка стояла посреди этого хаоса, красная от стыда, и пыталась собрать хоть что-то. Папа, джентльмен по натуре и итальянец по крови, тут же бросился на помощь. Я стоял и смотрел, как они вдвоём собирают рассыпавшиеся продукты, как папа что-то говорит, а девушка сначала хмурится, а потом улыбается.
Этой девушкой была Мария Андреевна Соколова. Моя будущая мама.
Они разговорились прямо там, в проходе между полками. Папа помог ей собрать всё обратно, извинился за чужие кривые стеллажи, хотя виноват был вовсе не он, а колёсико тележки. Потом предложил выпить кофе, чтобы снять стресс. Мама сначала отказалась — какая-то гордость, неловкость. Но папа умел уговаривать. Он рассказывал потом, что просто посмотрел на неё и понял: это тот самый человек, которого он искал всю жизнь. Высокая, с тёмными волосами и серыми глазами, с острым подбородком и быстрой, почти мальчишеской улыбкой. Она была переводчиком, сопровождала иностранные делегации, знала три языка и могла бы работать в любой точке мира. Но застряла в Москве из-за больной матери.
Кофе перетёк в ужин. Ужин — в долгую прогулку по ночной Москве. Они встречались почти каждый день. Папа брал меня с собой, и мама, которая сначала смотрела на чужого ребёнка с осторожностью, быстро привязалась ко мне. Мы ходили в парк Горького, ели мороженое, катались на аттракционах. Она учила меня читать по-русски, хотя я и так уже неплохо болтал. Она рассказывала про свою бабушку, которая пережила блокаду Ленинграда. Про деда, который воевал. Про то, что такое настоящая русская зима и почему нужно носить шапку, даже если ты «жаркий американский парень».
Через год они поженились. Свадьба была скромной, в маленьком ресторане на Чистых прудах. Я был свидетелем — в свои шесть лет стоял рядом с папой и держал кольца. Мама плакала, папа шутил, гости пили водку и кричали «горько». Итальянская родня отца прилетела из Бруклина, русская родня мамы приехала из Москвы. Две культуры, две крови, два мира сошлись в одном зале. Я ничего не понимал, но был абсолютно счастлив. Мы стали настоящей семьёй. Не такой, как у всех, — без криков, без скандалов, без делёжки имущества. Просто папа, мама и я. Три человека, которые нашли друг друга посреди огромного холодного города.
В Москве мы прожили ещё полтора года. За это время я окончательно обрусел. Русский стал моим первым языком, английский я помнил, но говорил на нём с акцентом. Папа смеялся: «Сынок, ты русский итальянец. Такого ещё не придумали». А мама обнимала меня и говорила, что я её маленький космополит. Я ходил в подготовительный класс, учился писать палочки и крючочки, дружил с соседским мальчиком Димой и собакой по кличке Бублик. Всё было хорошо.
Но потом проект отца в Москве закончился. Ему предложили новый контракт, на этот раз обратно в Штаты. Мама долго думала. У неё была работа, была больная мать, были друзья. Но она выбрала нас. Продала квартиру, уволилась, попрощалась с родными и села с нами в самолёт. Через двенадцать часов мы приземлились в Нью-Йорке. Мне было почти восемь. Я смотрел в иллюминатор на огни небоскрёбов и не знал, что начинается новая глава.
8. Юность персонажа
Мы поселились в Бруклине, в старом кирпичном доме рядом с парком. Папина итальянская родня встретила нас тепло, хотя маму поначалу стеснялись — всё-таки русская, чужая, с акцентом. Но она быстро растопила лёд. У неё был дар: она умела слушать и располагать к себе. Через полгода все соседи звали е
ё Мария и приносили пироги. Итальянская бабушка научила её готовить пасту, а мама научила бабушку печь пирожки. Дом наполнился запахами двух кухонь, и это было прекрасно.
Я пошёл в нью-йоркскую школу. Это было испытание. Мой английский был далёк от идеала, я путал слова, стеснялся говорить. Одноклассники смеялись над моим акцентом, называли «советским шпионом» и рисовали на доске серп и молот. Я злился, но терпел. Мама учила меня: «Никогда не показывай, что тебя задели. Тогда они перестанут. Обидчику нужна реакция. Не давай её». Я запомнил эти слова на всю жизнь. Перестал реагировать. Перестал плакать. Перестал жаловаться. Просто учился. Просто ждал.
Учился я на четвёрки. Не гений, не вундеркинд, но и не дурак. Мой любимый предмет — математика. Цифры не врут. У них нет акцента. Ты либо решил уравнение, либо нет. В этом была какая-то честность, которой мне не хватало в людях. Я решал задачки быстрее всех, и учительница миссис Бейкер однажды сказала: «Лиам, у тебя аналитический склад ума. Ты можешь стать кем угодно — инженером, программистом, детективом». Детективом... Тогда это слово ничего для меня не значило.
Начальную школу я закончил хорошо. Переход в среднюю школу совпал с одним важным событием. К нам на урок пришёл сотрудник LSPD — полицейский из Лос-Сантоса, который приехал по обмену опытом. Высокий, подтянутый, в синей форме, с нашивками и значком. Он рассказывал про свою работу, про погони, про то, как они ловят преступников. Я сидел за партой и не дышал. Он говорил, а я видел себя на его месте. Вот я иду по улице в форме. Вот я надеваю наручники на бандита. Вот я спасаю человека. Вот я — герой. После того урока я подошёл к нему и спросил: «Сэр, что нужно сделать, чтобы стать таким, как вы?» Он улыбнулся и ответил: «Хорошо учиться, заниматься спортом и никогда не сдаваться».
С этого дня я начал учиться на пятёрки. Мама не верила своим глазам. Папа шутил: «Нашего сына подменили». Но я просто нашёл цель. Первую в жизни настоящую цель. Я хотел служить. Хотел носить форму. Хотел защищать людей.
В седьмом классе случилось ещё кое-что. Её звали Ева Роуз. Eva Rouse. Из седьмого «Б». Светлые волосы, веснушки, смех как колокольчик. Она сидела через две парты от меня на литературе. Я влюбился по уши. Писал ей записки, но не отправлял. Смотрел на неё, но отводил взгляд, когда она оборачивалась. Однажды она сама подошла ко мне на перемене и спросила: «Эй, ты чего на меня всё время смотришь?» Я покраснел как помидор и выдавил: «Я... я просто... ты похожа на мою сестру». Дурак. Сестру. Она рассмеялась и убежала к подружкам. Больше я с ней так и не поговорил.
А потом её семья переехала. В другой штат. Калифорния, кажется. Я остался один. Без Евы. Без её смеха. Без её веснушек. Это была первая потеря, которую я пережил осознанно. Не смерть, не трагедия, но пустота. Я закрылся в себе и с головой ушёл в учёбу и спорт. Решил: никаких больше девчонок. Только цель. Только форма. Только служба.
А потом случился тот самый дурацкий случай. Однажды друзья наконец вытащили меня на улицу. Я редко гулял, но в тот день согласился. Мы пошли на пустырь за школой — играть в футбол, бегать, валять дурака. Я бежал за мячом, запнулся о какую-то корягу и полетел лицом в заросли. Прямо в высокую траву. Пырей. Острый, жёсткий, как лезвия. Листья хлестнули по лицу, и я почувствовал дикую резь в глазах. Как будто насыпали песка пополам со стеклом. Я закричал. Друзья подбежали, подняли меня. Из глаз текли слёзы вперемешку с кровью. Пырей рассёк роговицу на обоих глазах.
Скорая, больница, врачи. Диагноз: двусторонняя микротравма роговицы. Зрение частично сохранилось, но глаза стали очень чувствительными к свету. Любое яркое солнце — боль. Любой экран — резь. Врачи прописали специальные лечебные линзы. Сначала прозрачные, но потом, когда началось воспаление, — плотные, с защитным фильтром. Белые. Они полностью закрывали радужку и зрачок, создавая барьер между глазом и агрессивной средой. Сначала я их ненавидел. Думал: «Я теперь урод. На меня будут пялиться». Но
со временем привык. Они стали частью меня. Как броня. Как напоминание о том, что даже дурацкое падение может изменить жизнь.
Врачи сказали: «Возможно, со временем зрение восстановится полностью, но линзы пока лучше не снимать». Я и не снимал. Только на ночь, когда вокруг темнота.
9. Взрослая жизнь персонажа
Дальнейшего образования я не получил. Не потому что не хотел. Просто жизнь повела другой дорогой. После школы нужно было зарабатывать, помогать родителям. Папа болел — сказались годы на стройках. Мама работала на двух работах, чтобы тянуть семью. Я не мог сидеть у них на шее. Поэтому пошёл работать.
Первое место — рыбалка. Настоящая, промысловая. Мы выходили в океан на старом судне, забрасывали сети, таскали рыбу, потрошили её прямо на палубе. Работа грязная, тяжёлая, но честная. Пахло солью и рыбой, руки были вечно в порезах, спина болела, но я чувствовал себя живым. Зарабатывал немного, но хватало на еду и на помощь родителям. Так прошло полгода.
А потом за мной прилетел вертолёт. Серьёзно. Мы возвращались с очередного выхода, когда на причале нас встретили военные. Оказалось, что мой возраст подходил под призыв, и мой номер выпал в лотерее. Они спросили, хочу ли я служить. Я вспомнил слова того полицейского: «Хорошо учиться, заниматься спортом и никогда не сдаваться». И сказал: «Да».
Армия. Суровая школа жизни. Я попал в пехотное подразделение. Поставки, спецоперации, учения, марш-броски, ночные дежурства. Мы ездили по всему миру — туда, куда посылали. Я видел войну. Настоящую. С грязью, кровью и смертью. Видел, как умирают друзья. Как плачут дети. Как горят дома. Это меняет человека навсегда. Ты выходишь оттуда другим. Более жёстким. Более молчаливым. Более взрослым.
После получения военного билета я вернулся домой. Папы уже не было — он умер, пока я был на службе. Мама держалась из последних сил. Я обнял её и сказал: «Теперь я здесь. Я не уеду». Но работа была нужна. И я вспомнил про полицию. Про LSPD. Про мечту, которая родилась в седьмом классе.
Я поступил в LSSD — Los Santos Sheriff's Department. Начал с низов. Патрульный, самый обычный. Ездил по вызовам, разнимал пьяных, штрафовал нарушителей, выезжал на аварии. Работа тяжёлая, неблагодарная, но я любил её. Мне нравилось чувство, что я что-то меняю. Что я защищаю людей. Как мечтал когда-то.
Я рос. Получал звания. Дослужился до инспектора отдела SPD — патрульного отдела. У меня была команда, были обязанности, была репутация. Меня уважали. Ко мне прислушивались. Я наконец стал тем, кем хотел.
А потом маме поставили диагноз. Рак. Поздняя стадия.Я разрывался между работой и больницей. Каждый день приезжал к ней. Сидел у кровати, держал за руку, читал ей русские книжки, которые она так любила. Она слабела с каждым днём, но всё равно улыбалась. Всегда улыбалась. И каждый раз, когда я уходил, она тянулась ко мне и целовала в щеку. «Береги себя, сынок», — говорила она по-русски. «Ты моя гордость. Мой маленький американец с русской душой».Она умерла во вторник. Дождливый, серый, холодный вторник. Я сидел у её кровати и держал её руку, пока она не перестала дышать. Потом вышел на улицу, встал под дождь и стоял так час. Не плакал. Просто стоял. Думал. Вспоминал.
После похорон я пошёл в тату-салон. Сделал две татуировки. Первая — на щеке, на том самом месте, куда она целовала меня каждый раз. След губ. Навсегда. Чтобы помнить. Чтобы чувствовать её присутствие. Вторая — на шее, слово «animal». Зверь. Почему? Потому что я иногда был занят работой и не уделял ей достаточно времени. Потому что я был животным, которое думало о карьере, пока мама умирала. Это слово — укор. Напоминание. Клеймо, которое я буду носить до конца жизни. Я не имею права забывать. Я не имею права быть слабым. Я должен быть зверем. Зверем, который защищает других, потому что не смог защитить её.
После её смерти я ушёл из LSSD. Душа не лежала. Всё напоминало о ней. И тут подвернулся случай. Мой бывший лидер, человек, которым я безмерно восхищался, — Rayn Madrox — перешёл в FIB. Он позвал меня с собой. Ска
зал: «Лиам, здесь ты будешь полезнее. Здесь ты сможешь делать то, что не мог в патруле. Бороться с настоящим злом». Я согласился.
Так я стал специальным агентом FIB.
10. Настоящее время
Сейчас я — сотрудник Федерального Бюро Расследований. Специальный агент отдела по борьбе с терроризмом. Работаю под прикрытием и без, провожу операции, анализирую данные, допрашиваю подозреваемых. Это не работа. Это жизнь.
Я небогат. Денег всегда не хватает. Коплю на машину, потому что старая разваливается на ходу. Но я не жалуюсь. Служу честно. Доблестно. Как учила мама. Как мечтал в детстве. Хочу встать на руководящий состав. Не ради власти. Ради возможности менять систему изнутри.
Белые линзы всё ещё на мне. Они уже не медицинская необходимость, а скорее привычка и защита. Зрение почти восстановилось, но я продолжаю носить их. Они стали частью моего облика. Частью меня. Люди смотрят и видят странного парня с белыми глазами. А я смотрю на них и вижу правду.
11. Итоги биографии
Я, Liam Getto, прошу разрешения на ношение белых линз (по медицинским показаниям и в связи с привычкой) и двух татуировок: след поцелуя на щеке (в память о матери) и надпись «animal» на шее (как напоминание о моих ошибках).
ИТОГИ:
Разрешение на ношения линз(22 вариант) и указаных тату
Дата рождения: 12/06 2003
Место рождения: Сша, Нью Орк, г.Либерти
Место Проживания: США, San Andreas, Лос сантос
1. ФИО персонажа
Liam Getto
2. Пол персонажа
Мужской
3. Национальность персонажа
Смешанная: мама — русская, папа — американец итальянского происхождения. По документам гражданин США. Дома говорили на двух языках, и русский для меня такой же родной, как английский. От отца досталась итальянская кровь, от матери — русская душа. Получился взрывной коктейль, который мне всю жизнь мешал и одновременно спасал.
4. Родители персонажа
Мама — Maria Getto. В девичестве Мария Андреевна Соколова. Женщина редкой красоты и не менее редкого упрямства. Родилась и выросла в Москве, работала переводчиком в международной логистической компании. Знала три языка, могла уехать куда угодно, но держалась за семью и больную мать. Именно из-за работы она оказалась в том самом магазине в день знакомства с отцом.
Папа — Antonio Getto. Американец итальянского происхождения, выросший в Бруклине, в семье эмигрантов из Неаполя. Работал инженером-строителем, занимался международными проектами, строил мосты и высотные здания по всему миру. Весёлый, шумный, темпераментный. Обожал Россию, хотя поначалу знал только несколько слов. После развода с первой женой взял меня и уехал работать в Европу, а потом и в Россию.
5. Образование персонажа
Среднее. После школы не пошёл ни в колледж, ни в университет. Жизнь сама стала моим главным учителем. Армия, улица, служба — вот мои университеты. Не жалею. Кабинетная наука никогда не дала бы мне того, что дали реальные испытания.
6. Описание персонажа
Телосложение среднее. Не гора мышц, но и не слабак. В армии подтянулся, на службе держу форму. Татуировки: на шее слово «animal», на щеке — след от поцелуя. Шрамов на теле нет, но внутренних хватает. Причёска сейчас короткая и аккуратная. Убрал свою растрёпанную шевелюру, когда поступил в госструктуры, чтобы не мешала работать и не портила впечатление. Одежда небогатая. Честно говоря, денег вечно не хватает. Всё уходит на съём жилья, бензин, еду и редкие переводы дальним родственникам. Ношу то, что удобно: джинсы, футболки, куртки без опознавательных знаков. На службе — форма, и это единственное, что на мне сидит идеально.
7. Детство персонажа
Я родился в Нью-Йорке. Почти сразу после моего рождения родители развелись. Причины до сих пор до конца не знаю. Отец не любил об этом говорить, а мама... мама появилась позже. После развода папа решил, что ему нужно сменить обстановку, а заодно и страну. Он был инженером-строителем, специалистом по мостам и высотным конструкциям, и его охотно звали в разные международные проекты. Я был совсем крохой, когда мы уехали из Штатов. Первой большой остановкой стала Германия. Мы прожили в Берлине почти два года. Я пошёл там в детский сад, выучил немецкий на уровне «привет-пока-дай-игрушку» и почти забыл английский. Папа работал на строительстве нового делового центра, а я рос среди немецких детей, пил какао из автоматов и думал, что весь мир говорит на двух языках.
Потом контракт закончился, и отцу предложили новый проект. На этот раз — в России, в Москве. Он согласился не раздумывая. Во-первых, деньги. Во-вторых, ему всегда была интересна Россия. Он читал Достоевского в переводе и говорил, что русские — это итальянцы с водкой. Шутка, конечно, но доля правды в этом была. Мы переехали в Москву поздней осенью. Мне было пять лет. Помню серое небо, мокрый асфальт и странные буквы на вывесках. Папа снял квартиру в спальном районе, нанял няню — пожилую женщину по имени Валентина Петровна, которая говорила только по-русски и за полгода научила меня говорить так, что я забыл, что вообще когда-то говорил на другом языке.
Москва стала моим вторым домом. Папа работал, я гулял во дворе с местными мальчишками, играл в казаки-разбойники, лазил по гаражам и дрался из-за ерунды. Валентина Петровна варила борщ и читала мне на ночь русские сказки. Про Колобка, про Бабу-Ягу, про Илью Муромца. Я засыпал под её скрипучий голос и чувствовал себя абсолютно счастливым. Тогда я ещё не знал, что скоро всё изменится.
Однажды, в конце ноября, папа
взял меня с собой в центр. Ему нужно было купить что-то по мелочи, и мы зашли в магазин. Это был «Азбука вкуса» на Пречистенке. Дорогой, пафосный, с блестящими полами и охранником у входа. Папа пошёл в отдел сыров, а я крутился рядом, разглядывая витрины с шоколадом. И тут случилось то, что перевернуло нашу жизнь.
Девушка с огромной тележкой, доверху забитой продуктами, не справилась с управлением. Тележка наехала на край стеллажа, дёрнулась, и всё содержимое посыпалось на пол. Банки с оливками покатились в разные стороны, пакеты с мукой порвались, яблоки разлетелись по всему проходу. Девушка стояла посреди этого хаоса, красная от стыда, и пыталась собрать хоть что-то. Папа, джентльмен по натуре и итальянец по крови, тут же бросился на помощь. Я стоял и смотрел, как они вдвоём собирают рассыпавшиеся продукты, как папа что-то говорит, а девушка сначала хмурится, а потом улыбается.
Этой девушкой была Мария Андреевна Соколова. Моя будущая мама.
Они разговорились прямо там, в проходе между полками. Папа помог ей собрать всё обратно, извинился за чужие кривые стеллажи, хотя виноват был вовсе не он, а колёсико тележки. Потом предложил выпить кофе, чтобы снять стресс. Мама сначала отказалась — какая-то гордость, неловкость. Но папа умел уговаривать. Он рассказывал потом, что просто посмотрел на неё и понял: это тот самый человек, которого он искал всю жизнь. Высокая, с тёмными волосами и серыми глазами, с острым подбородком и быстрой, почти мальчишеской улыбкой. Она была переводчиком, сопровождала иностранные делегации, знала три языка и могла бы работать в любой точке мира. Но застряла в Москве из-за больной матери.
Кофе перетёк в ужин. Ужин — в долгую прогулку по ночной Москве. Они встречались почти каждый день. Папа брал меня с собой, и мама, которая сначала смотрела на чужого ребёнка с осторожностью, быстро привязалась ко мне. Мы ходили в парк Горького, ели мороженое, катались на аттракционах. Она учила меня читать по-русски, хотя я и так уже неплохо болтал. Она рассказывала про свою бабушку, которая пережила блокаду Ленинграда. Про деда, который воевал. Про то, что такое настоящая русская зима и почему нужно носить шапку, даже если ты «жаркий американский парень».
Через год они поженились. Свадьба была скромной, в маленьком ресторане на Чистых прудах. Я был свидетелем — в свои шесть лет стоял рядом с папой и держал кольца. Мама плакала, папа шутил, гости пили водку и кричали «горько». Итальянская родня отца прилетела из Бруклина, русская родня мамы приехала из Москвы. Две культуры, две крови, два мира сошлись в одном зале. Я ничего не понимал, но был абсолютно счастлив. Мы стали настоящей семьёй. Не такой, как у всех, — без криков, без скандалов, без делёжки имущества. Просто папа, мама и я. Три человека, которые нашли друг друга посреди огромного холодного города.
В Москве мы прожили ещё полтора года. За это время я окончательно обрусел. Русский стал моим первым языком, английский я помнил, но говорил на нём с акцентом. Папа смеялся: «Сынок, ты русский итальянец. Такого ещё не придумали». А мама обнимала меня и говорила, что я её маленький космополит. Я ходил в подготовительный класс, учился писать палочки и крючочки, дружил с соседским мальчиком Димой и собакой по кличке Бублик. Всё было хорошо.
Но потом проект отца в Москве закончился. Ему предложили новый контракт, на этот раз обратно в Штаты. Мама долго думала. У неё была работа, была больная мать, были друзья. Но она выбрала нас. Продала квартиру, уволилась, попрощалась с родными и села с нами в самолёт. Через двенадцать часов мы приземлились в Нью-Йорке. Мне было почти восемь. Я смотрел в иллюминатор на огни небоскрёбов и не знал, что начинается новая глава.
8. Юность персонажа
Мы поселились в Бруклине, в старом кирпичном доме рядом с парком. Папина итальянская родня встретила нас тепло, хотя маму поначалу стеснялись — всё-таки русская, чужая, с акцентом. Но она быстро растопила лёд. У неё был дар: она умела слушать и располагать к себе. Через полгода все соседи звали е
ё Мария и приносили пироги. Итальянская бабушка научила её готовить пасту, а мама научила бабушку печь пирожки. Дом наполнился запахами двух кухонь, и это было прекрасно.
Я пошёл в нью-йоркскую школу. Это было испытание. Мой английский был далёк от идеала, я путал слова, стеснялся говорить. Одноклассники смеялись над моим акцентом, называли «советским шпионом» и рисовали на доске серп и молот. Я злился, но терпел. Мама учила меня: «Никогда не показывай, что тебя задели. Тогда они перестанут. Обидчику нужна реакция. Не давай её». Я запомнил эти слова на всю жизнь. Перестал реагировать. Перестал плакать. Перестал жаловаться. Просто учился. Просто ждал.
Учился я на четвёрки. Не гений, не вундеркинд, но и не дурак. Мой любимый предмет — математика. Цифры не врут. У них нет акцента. Ты либо решил уравнение, либо нет. В этом была какая-то честность, которой мне не хватало в людях. Я решал задачки быстрее всех, и учительница миссис Бейкер однажды сказала: «Лиам, у тебя аналитический склад ума. Ты можешь стать кем угодно — инженером, программистом, детективом». Детективом... Тогда это слово ничего для меня не значило.
Начальную школу я закончил хорошо. Переход в среднюю школу совпал с одним важным событием. К нам на урок пришёл сотрудник LSPD — полицейский из Лос-Сантоса, который приехал по обмену опытом. Высокий, подтянутый, в синей форме, с нашивками и значком. Он рассказывал про свою работу, про погони, про то, как они ловят преступников. Я сидел за партой и не дышал. Он говорил, а я видел себя на его месте. Вот я иду по улице в форме. Вот я надеваю наручники на бандита. Вот я спасаю человека. Вот я — герой. После того урока я подошёл к нему и спросил: «Сэр, что нужно сделать, чтобы стать таким, как вы?» Он улыбнулся и ответил: «Хорошо учиться, заниматься спортом и никогда не сдаваться».
С этого дня я начал учиться на пятёрки. Мама не верила своим глазам. Папа шутил: «Нашего сына подменили». Но я просто нашёл цель. Первую в жизни настоящую цель. Я хотел служить. Хотел носить форму. Хотел защищать людей.
В седьмом классе случилось ещё кое-что. Её звали Ева Роуз. Eva Rouse. Из седьмого «Б». Светлые волосы, веснушки, смех как колокольчик. Она сидела через две парты от меня на литературе. Я влюбился по уши. Писал ей записки, но не отправлял. Смотрел на неё, но отводил взгляд, когда она оборачивалась. Однажды она сама подошла ко мне на перемене и спросила: «Эй, ты чего на меня всё время смотришь?» Я покраснел как помидор и выдавил: «Я... я просто... ты похожа на мою сестру». Дурак. Сестру. Она рассмеялась и убежала к подружкам. Больше я с ней так и не поговорил.
А потом её семья переехала. В другой штат. Калифорния, кажется. Я остался один. Без Евы. Без её смеха. Без её веснушек. Это была первая потеря, которую я пережил осознанно. Не смерть, не трагедия, но пустота. Я закрылся в себе и с головой ушёл в учёбу и спорт. Решил: никаких больше девчонок. Только цель. Только форма. Только служба.
А потом случился тот самый дурацкий случай. Однажды друзья наконец вытащили меня на улицу. Я редко гулял, но в тот день согласился. Мы пошли на пустырь за школой — играть в футбол, бегать, валять дурака. Я бежал за мячом, запнулся о какую-то корягу и полетел лицом в заросли. Прямо в высокую траву. Пырей. Острый, жёсткий, как лезвия. Листья хлестнули по лицу, и я почувствовал дикую резь в глазах. Как будто насыпали песка пополам со стеклом. Я закричал. Друзья подбежали, подняли меня. Из глаз текли слёзы вперемешку с кровью. Пырей рассёк роговицу на обоих глазах.
Скорая, больница, врачи. Диагноз: двусторонняя микротравма роговицы. Зрение частично сохранилось, но глаза стали очень чувствительными к свету. Любое яркое солнце — боль. Любой экран — резь. Врачи прописали специальные лечебные линзы. Сначала прозрачные, но потом, когда началось воспаление, — плотные, с защитным фильтром. Белые. Они полностью закрывали радужку и зрачок, создавая барьер между глазом и агрессивной средой. Сначала я их ненавидел. Думал: «Я теперь урод. На меня будут пялиться». Но
со временем привык. Они стали частью меня. Как броня. Как напоминание о том, что даже дурацкое падение может изменить жизнь.
Врачи сказали: «Возможно, со временем зрение восстановится полностью, но линзы пока лучше не снимать». Я и не снимал. Только на ночь, когда вокруг темнота.
9. Взрослая жизнь персонажа
Дальнейшего образования я не получил. Не потому что не хотел. Просто жизнь повела другой дорогой. После школы нужно было зарабатывать, помогать родителям. Папа болел — сказались годы на стройках. Мама работала на двух работах, чтобы тянуть семью. Я не мог сидеть у них на шее. Поэтому пошёл работать.
Первое место — рыбалка. Настоящая, промысловая. Мы выходили в океан на старом судне, забрасывали сети, таскали рыбу, потрошили её прямо на палубе. Работа грязная, тяжёлая, но честная. Пахло солью и рыбой, руки были вечно в порезах, спина болела, но я чувствовал себя живым. Зарабатывал немного, но хватало на еду и на помощь родителям. Так прошло полгода.
А потом за мной прилетел вертолёт. Серьёзно. Мы возвращались с очередного выхода, когда на причале нас встретили военные. Оказалось, что мой возраст подходил под призыв, и мой номер выпал в лотерее. Они спросили, хочу ли я служить. Я вспомнил слова того полицейского: «Хорошо учиться, заниматься спортом и никогда не сдаваться». И сказал: «Да».
Армия. Суровая школа жизни. Я попал в пехотное подразделение. Поставки, спецоперации, учения, марш-броски, ночные дежурства. Мы ездили по всему миру — туда, куда посылали. Я видел войну. Настоящую. С грязью, кровью и смертью. Видел, как умирают друзья. Как плачут дети. Как горят дома. Это меняет человека навсегда. Ты выходишь оттуда другим. Более жёстким. Более молчаливым. Более взрослым.
После получения военного билета я вернулся домой. Папы уже не было — он умер, пока я был на службе. Мама держалась из последних сил. Я обнял её и сказал: «Теперь я здесь. Я не уеду». Но работа была нужна. И я вспомнил про полицию. Про LSPD. Про мечту, которая родилась в седьмом классе.
Я поступил в LSSD — Los Santos Sheriff's Department. Начал с низов. Патрульный, самый обычный. Ездил по вызовам, разнимал пьяных, штрафовал нарушителей, выезжал на аварии. Работа тяжёлая, неблагодарная, но я любил её. Мне нравилось чувство, что я что-то меняю. Что я защищаю людей. Как мечтал когда-то.
Я рос. Получал звания. Дослужился до инспектора отдела SPD — патрульного отдела. У меня была команда, были обязанности, была репутация. Меня уважали. Ко мне прислушивались. Я наконец стал тем, кем хотел.
А потом маме поставили диагноз. Рак. Поздняя стадия.Я разрывался между работой и больницей. Каждый день приезжал к ней. Сидел у кровати, держал за руку, читал ей русские книжки, которые она так любила. Она слабела с каждым днём, но всё равно улыбалась. Всегда улыбалась. И каждый раз, когда я уходил, она тянулась ко мне и целовала в щеку. «Береги себя, сынок», — говорила она по-русски. «Ты моя гордость. Мой маленький американец с русской душой».Она умерла во вторник. Дождливый, серый, холодный вторник. Я сидел у её кровати и держал её руку, пока она не перестала дышать. Потом вышел на улицу, встал под дождь и стоял так час. Не плакал. Просто стоял. Думал. Вспоминал.
После похорон я пошёл в тату-салон. Сделал две татуировки. Первая — на щеке, на том самом месте, куда она целовала меня каждый раз. След губ. Навсегда. Чтобы помнить. Чтобы чувствовать её присутствие. Вторая — на шее, слово «animal». Зверь. Почему? Потому что я иногда был занят работой и не уделял ей достаточно времени. Потому что я был животным, которое думало о карьере, пока мама умирала. Это слово — укор. Напоминание. Клеймо, которое я буду носить до конца жизни. Я не имею права забывать. Я не имею права быть слабым. Я должен быть зверем. Зверем, который защищает других, потому что не смог защитить её.
После её смерти я ушёл из LSSD. Душа не лежала. Всё напоминало о ней. И тут подвернулся случай. Мой бывший лидер, человек, которым я безмерно восхищался, — Rayn Madrox — перешёл в FIB. Он позвал меня с собой. Ска
зал: «Лиам, здесь ты будешь полезнее. Здесь ты сможешь делать то, что не мог в патруле. Бороться с настоящим злом». Я согласился.
Так я стал специальным агентом FIB.
10. Настоящее время
Сейчас я — сотрудник Федерального Бюро Расследований. Специальный агент отдела по борьбе с терроризмом. Работаю под прикрытием и без, провожу операции, анализирую данные, допрашиваю подозреваемых. Это не работа. Это жизнь.
Я небогат. Денег всегда не хватает. Коплю на машину, потому что старая разваливается на ходу. Но я не жалуюсь. Служу честно. Доблестно. Как учила мама. Как мечтал в детстве. Хочу встать на руководящий состав. Не ради власти. Ради возможности менять систему изнутри.
Белые линзы всё ещё на мне. Они уже не медицинская необходимость, а скорее привычка и защита. Зрение почти восстановилось, но я продолжаю носить их. Они стали частью моего облика. Частью меня. Люди смотрят и видят странного парня с белыми глазами. А я смотрю на них и вижу правду.
11. Итоги биографии
Я, Liam Getto, прошу разрешения на ношение белых линз (по медицинским показаниям и в связи с привычкой) и двух татуировок: след поцелуя на щеке (в память о матери) и надпись «animal» на шее (как напоминание о моих ошибках).
ИТОГИ:
Разрешение на ношения линз(22 вариант) и указаных тату
