- Автор темы
- #1
Основная информация
Ф.И.О: Том Викторович Нерлинез. Полное имя персонажа несёт в себе отпечаток семейной истории и трагедии. Имя «Томас» было выбрано матерью, Элеонорой, в честь деда по отцовской линии - Томаса Нерлинеза-старшего, рыбака из маленькой испанской деревушки, который эмигрировал в Калифорнию в середине двадцатого века. Старый Томас был человеком моря: он проводил в океане больше времени, чем на суше, и в итоге океан забрал его - он пропал без вести во время сильного шторма у берегов Палето-Бэй за десять лет до рождения внука. Его тело так и не нашли, и в семье хранилась лишь старая фотография, на которой коренастый мужчина с обветренным лицом держит огромного тунца. Элеонора, носившая под сердцем первенца, часто смотрела на эту фотографию и шептала: «Пусть у моего сына будет твоя сила, старик. Пусть он выдержит всё, что уготовил ему этот мир». Она не знала тогда, насколько пророческими окажутся эти слова.
Фамилия Нерлинез имеет испанские корни и изначально произносилась как «Нерли́нес». Прадед Тома, Мигель Нерлинес, был андалузским рыбаком, который в 1920-х годах перебрался в Калифорнию, спасаясь от нищеты и политической нестабильности. Он поселился в Палето-Бэй, женился на дочери ирландского плотника и постепенно американизировал свою фамилию, заменив мягкое «с» на звонкое «з». Так появились Нерлинезы - семья рыбаков, механиков и инженеров, которые поколение за поколением жили на побережье, зарабатывая на жизнь морем и техникой. Виктор Нерлинез стал первым, кто ушёл от рыболовства в точные науки - он выучился на инженера-оптика и работал в небольшой компании, производившей линзы для маяков и навигационного оборудования. Эта страсть к свету и его преломлению станет роковой иронией его жизни: его единственный сын родится с неспособностью этот свет переносить.
Пол: Мужской. Биологический пол Тома никогда не вызывал сомнений у врачей, несмотря на генетическую аномалию. Альбинизм типа 1А, которым он страдает, не связан с половыми хромосомами и одинаково поражает мужчин и женщин. В медицинских документах, которые Том хранит в герметичном контейнере в своём ангаре, в графе «пол» стоит буква «M». Там же указана группа крови - первая отрицательная, резус-фактор отсутствует. Это редчайшее сочетание, которое создавало огромные трудности при любых медицинских вмешательствах. Доктор Харуки Танака, осматривавший Тома перед операцией по установке специальных креплений для маски, сказал: «Ты уникум, парень. Твоя кровь такая же редкая, как и твоя кожа. Береги себя, второго такого экземпляра у меня нет». Том запомнил эти слова, но интерпретировал их по-своему: он не «уникум», он «брак». Ошибка природы, которую нужно прятать под слоями ткани, пластика и тишины.
Возраст: 25 лет. Том родился 30 декабря 2000 года, и каждый год в этот день он проводит один и тот же ритуал: ровно в 02:33 ночи - точное время его появления на свет - он садится в своём ангаре перед старым зеркалом, снимает маску и смотрит на своё отражение при тусклом красном свете. Он изучает своё лицо, которое почти не изменилось за эти годы: та же мертвенная бледность, те же бледно-серые глаза с красными прожилками, те же белые ресницы, почти невидимые на коже. Он ищет признаки старения - морщины, складки, изменения текстуры кожи - и не находит их. Альбинизм замедляет процессы старения кожи из-за отсутствия меланина и связанных с ним окислительных процессов. В двадцать четыре года Том выглядит на семнадцать, и это ещё одна насмешка судьбы: его тело отказывается взрослеть так же, как отказывается принимать солнечный свет. Внутренне он чувствует себя глубоким стариком, чья жизнь состоит из ограничений, запретов и бесконечного ожидания ночи. Он не прожил ни одного «нормального» дня: никогда не просыпался с рассветом, никогда не щурился от полуденного солнца, никогда не провожал закат с друзьями на пляже. Вся его жизнь - это бесконечная ночь, прерываемая лишь короткими проблесками искусственного красного света в мастерской. «Мне двадцать четыре, - думает он иногда, глядя в зеркало, - но я живу как вампир из старых легенд. Может быть, соседские дети были правы, и я действительно монстр?»
Дата рождения: 30 декабря 2000 года. Этот день навсегда врезался в память Элеоноры Нерлинез как самый счастливый и самый страшный день её жизни. Роды начались вечером 29 декабря, когда она дежурила на скорой помощи. Пришлось срочно вызывать сменщицу и ехать в больницу Палето-Бэй маленькое двухэтажное здание с единственным родильным отделением на четыре койки. Виктор мчался через весь город на своём старом пикапе, нарушая все мыслимые правила, но полиции в Палето-Бэй почти не было, а те немногие патрульные, что попадались по пути, узнавали машину местного инженера и не останавливали. Роды были долгими и тяжёлыми. Элеонора, сама медик, понимала, что что-то идёт не так: ребёнок не хотел выходить, словно сопротивляясь появлению в этом мире. Акушерка, пожилая женщина по имени Марта Санчес, принявшая за свою карьеру больше двух тысяч родов, позже рассказывала коллегам, что никогда не видела ничего подобного. «Когда он наконец вышел, в палате стало тихо, — говорила она, нервно теребя чётки. - Я держала его в руках, а он был белый как мел. Не просто бледный - белый, как лист бумаги, как снег на вершине горы Чилиад. Я подумала, что он мёртвый. А потом он открыл глаза, и я увидела эти серые радужки и красные сосуды... и он закричал. Господи, как он закричал! Так кричат не от боли, а от ужаса. Будто он уже знал, какая жизнь его ждёт».
Время рождения - 02:33 ночи - было зафиксировано с точностью до минуты. Виктор, стоявший в коридоре и куривший одну сигарету за другой, услышал крик сына через закрытую дверь и выронил сигарету. Когда его пустили в палату, он увидел жену, рыдающую на кровати, и медсестру, которая держала младенца подальше от окна, хотя за окном была глубокая ночь и единственным источником света был тусклый ночник. «Что с ним?» - спросил Виктор, и его голос дрогнул впервые за многие годы. Дежурный педиатр, молодой доктор Патель, только что окончивший ординатуру, развёл руками: «Я не уверен, мистер Нерлинез. Мне нужно провести тесты, но похоже на альбинизм. Полный альбинизм. Я никогда не видел такого вживую, только на картинках в учебнике». Виктор взял сына на руки, и в этот момент Том, который до этого орал не переставая, внезапно замолчал. Он открыл свои странные бледно-серые глаза, уставился в лицо отца и.... закричал снова, на этот раз от света ночника, который отражался от белого халата Пателя. Виктор инстинктивно прикрыл глаза сына ладонью, и крик прекратился. В этот момент он понял: его ребёнок будет жить в темноте. Всегда.
Внешние признаки
Личное фото персонажа: В досье, которое ведёт на Тома Мистер Ноль - таинственный дилер и его единственный постоянный работодатель - прикреплена ровно одна
На обратной стороне фотографии Мистер Ноль сделал пометку своим аккуратным печатным почерком: «Том Нерлинез. 24 года. Позывной - Призрак. Контактен только в тёмное время суток. Не переносит яркий свет, громкие звуки, резкие движения. Оплату берёт только наличными или криптовалютой. Личных встреч избегает. Рекомендация: не пытаться фотографировать со вспышкой. Повторяю: НЕ ПЫТАТЬСЯ ФОТОГРАФИРОВАТЬ СО ВСПЫШКОЙ. Предыдущий фотограф до сих пор лечится от нервного срыва». Эта пометка стала легендой среди узкого круга посвящённых, и никто из клиентов Мистера Ноля больше не пытался нарушить главное правило работы с Призраком.
Национальность: Американец сложного смешанного происхождения. По отцовской линии Том унаследовал испанские и ирландские корни. Прадед Мигель Нерлинес привёз из Андалусии не только фамилию, но и характерную внешность: смуглую кожу, тёмные вьющиеся волосы, карие глаза и гордый профиль. Эти черты передались Виктору Нерлинезу в полной мере - он был смуглым, темноволосым мужчиной с выразительными чертами лица и глубоко посаженными карими глазами. Ирландская кровь, доставшаяся от бабушки по отцовской линии, добавила в эту смесь светлые веснушки, которые появлялись у Виктора каждое лето, и склонность к меланхолии, особенно заметную в пасмурную погоду. По материнской линии Том унаследовал немецкие и шведские корни. Элеонора, урождённая Шмидт, была светловолосой и голубоглазой женщиной с бледной кожей, склонной к веснушкам и солнечным ожогам. Её предки по материнской линии приехали в Америку из Швеции в конце девятнадцатого века, а по отцовской - из Баварии после Первой мировой войны. Именно комбинация этих генов - испанская смуглость и скандинавская бледность - по мнению генетиков, и создала идеальные условия для проявления редчайшей мутации. Альбинизм типа 1А - это аутосомно-рецессивное заболевание, которое проявляется только в том случае, если оба родителя являются носителями дефектного гена. Виктор и Элеонора не подозревали, что в их ДНК скрывается эта бомба замедленного действия, пока не увидели своего первенца.
Сам Том никогда не задумывался о своей национальной идентичности. Какая разница, кем были твои предки, если ты не можешь выйти на улицу днём, чтобы просто купить хлеба? Испанская гордость, ирландская меланхолия, немецкая педантичность и шведская сдержанность - всё это не имело значения в мире, где единственным мерилом стало выживание. Когда Луиза однажды спросила его о корнях, Том долго молчал, а потом ответил своим тихим, лишённым эмоций голосом: «Мои корни - это подвал в Палето-Бэй. Моя родина - это ночь. Моя нация — это те, кто не может видеть солнце». Луиза не нашлась что ответить, и больше этот вопрос не поднимался.
Рост: 183 сантиметра, что составляет ровно шесть футов по американской системе мер. Том не был высоким в детстве — наоборот, до тринадцати лет он был ниже большинства сверстников, возможно, из-за недостатка витамина D и общей ослабленности организма. Но в период между тринадцатью и четырнадцатью годами произошёл резкий скачок роста, который врачи позже назвали «компенсаторным». За одно лето Том вытянулся на двенадцать сантиметров, и мать шутила, что он растёт как гриб в темноте. Том не смеялся в ответ — он вообще редко смеялся, а после смерти отца смех практически исчез из его жизни. Высокий рост создавал и продолжает создавать множество неудобств. В квартире-бункере в Палето-Бэй потолки были низкими, и Том постоянно бился головой о дверные косяки, пока не научился инстинктивно пригибаться при проходе через любую дверь. В туннелях метро, где он проводит много времени, своды тоже не рассчитаны на высоких людей, и Тому приходится передвигаться в полуприседе, что со временем привело к проблемам с позвоночником и осанкой. Кроме того, высокий рост делает его фигуру более заметной, что противоречит его стремлению к абсолютной незаметности. «Ты как фонарный столб в плаще», — пошутил однажды Мистер Ноль, и Том, вопреки обыкновению, оценил шутку — он коротко хмыкнул, что для него было эквивалентом громкого смеха.
Цвет волос: Абсолютно белые, без малейшего намёка на желтизну, платину или пепельный оттенок. В медицинской терминологии это называется «снежный альбинизм» - полное отсутствие пигмента меланина не только в коже и глазах, но и в волосяных фолликулах. Волосы Тома лишены меланина на всех уровнях: и в стержне, и в корне, и в луковице. Из-за этого они чрезвычайно тонкие, ломкие - достигая 14-18 сантиметров, они просто обламываются под собственным весом. Том никогда в жизни не стригся сознательно - его «стрижка» происходит сама собой, без его участия. В детстве мать пыталась укладывать его волосы специальным гипоаллергенным гелем, чтобы сын «выглядел как нормальный мальчик» на тех редких фотографиях, которые делались при инфракрасном освещении. Но гель вызывал сильное раздражение кожи головы, появлялись красные пятна и шелушение, и от этой затеи пришлось отказаться. Они не имеют для него никакого эстетического значения - это просто ещё одна часть тела, которая предала его, отказавшись быть нормальной. Ресницы Тома тоже абсолютно белые и настолько тонкие, что практически невидимы на фоне бледной кожи. Это придаёт его лицу без маски странное, почти инопланетное выражение - кажется, что у него нет бровей вообще, а глаза существуют сами по себе, без обрамления. В сочетании с бледно-серой радужкой и красными прожилками сосудов это создаёт образ, который пугает большинство людей, видящих его впервые.
Цвет глаз: Бледно-серые, почти прозрачные, как утренний туман над океаном в Палето-Бэй или как разбавленное водой молоко. Радужная оболочка глаза лишена меланина настолько, что практически не выполняет свою функцию светофильтрации свет проходит сквозь неё почти беспрепятственно, отражаясь только от кровеносных сосудов глазного дна. Именно эти сосуды, просвечивающие сквозь прозрачную радужку, создают эффект красноватого или розоватого отблеска, который так пугает людей при определённом освещении. «У него глаза дьявола», — сказала однажды соседка, миссис Гарсия, увидев Тома в окне ночью. Ей было за семьдесят, она была глубоко религиозна и верила в приметы. В ту ночь Том, которому было тогда десять лет, на секунду приподнял край чёрной плёнки на окне, чтобы посмотреть на звёзды. Луна была полной, её свет отразился от его бледно-серых глаз, и миссис Гарсия, выгуливавшая свою собаку, увидела в окне два красных огонька. Она закричала, упала на колени и начала читать молитву. После этого случая мать заклеила все окна наглухо, в два слоя, лишив сына даже возможности видеть ночное небо. Том не винил миссис Гарсию — она была старой и напуганной. Он винил свои глаза, которые предали его так же, как и кожа.
Зрение Тома сильно ослаблено с раннего детства. Постоянное ношение плотных светофильтров - сначала в виде очков, похожих на сварочную маску, потом в виде встроенных в маску линз - привело к тому, что зрительные нервы и зрительная кора мозга развивались неправильно. Глаза не получали достаточной стимуляции, и мозг постепенно «разучился» обрабатывать визуальную информацию в полном объёме. Без корректирующих линз и светофильтров Том видит лишь размытые цветные пятна на расстоянии не более трёх-пяти метров. Лица людей для него - это овалы телесного цвета с тёмными провалами глаз и рта. Детали одежды, выражения лиц, мелкие предметы - всё это недоступно его зрению. Цветовосприятие тоже нарушено: из-за постоянного использования красно-оранжевых фильтров его мозг адаптировался к этому спектру, и теперь Том лучше всего различает оттенки красного, оранжевого и инфракрасного диапазона. Синий и зелёный цвета для него почти неразличимы, сливаясь в мутную серо-коричневую массу. Белый свет — это не цвет, а боль, физическое ощущение жжения в глазах, которое может привести к спазму век и временной слепоте. Именно поэтому в его мастерской всегда горит только красный свет - единственный цвет, который не причиняет ему страданий и позволяет хоть что-то видеть. Однажды Луиза спросила его: «Какого цвета мои глаза?». Том долго всматривался в её лицо через свои фильтры, а потом ответил: «Не знаю. Но когда ты говоришь, они звучат как тёплое море». Это был самый романтичный комплимент, который он когда-либо делал, и Луиза запомнила его на всю жизнь именно по этой причине он должен носить не только маску но и очки что бы видеть что что то.
Телосложение: Худощавое, астеническое, с признаками лёгкой дистрофии. Том никогда в жизни не занимался спортом целенаправленно - физическая активность на открытом воздухе была для него недоступна из-за опасности солнечных ожогов, а в помещении не хватало ни места, ни мотивации. Его тело развивалось в условиях постоянного дефицита витамина D, который синтезируется в коже под воздействием ультрафиолета. У альбиносов этот механизм практически не работает: кожа, лишённая меланина, не может безопасно поглощать ультрафиолет, а постоянная защита одеждой и светофильтрами полностью блокирует доступ солнечных лучей. В результате у Тома с детства развился хронический дефицит витамина D, который привёл к нарушению усвоения кальция и, как следствие, к слабости костной ткани. В его медицинской карте есть запись о начальной стадии остеопороза, сделанная, когда ему было всего шестнадцать лет - возраст, в котором кости должны быть на пике своей прочности. Доктор Танака рекомендовал принимать добавки с кальцием и синтетическим витамином D, но усвояемость этих веществ у альбиносов с генетическими нарушениями снижена, и эффект был минимальным.
Том весит около шестидесяти пяти килограммов при росте в сто восемьдесят три сантиметра. Его индекс массы тела находится на нижней границе нормы, приближаясь к дефициту. Плечи узкие, грудная клетка плоская, конечности длинные и тонкие, с едва заметными мышцами. Ключицы и рёбра отчётливо проступают под кожей, создавая впечатление хрупкости и уязвимости. Ладони узкие, пальцы длинные и тонкие, как у пианиста или хирурга - но Том никогда не играл на пианино и не держал в руках скальпель. Единственное, что развито в его теле относительно хорошо — это слух и связанные с ним мышцы шеи и плеч, которые постоянно напряжены в попытке уловить малейшие звуки окружающего мира.
Под одеждой скрываются многочисленные шрамы, но их происхождение не связано с драками, приключениями или криминальной деятельностью. Это медицинские шрамы - следы операций, инъекций, капельниц, которые ставились на протяжении всей его жизни. И это ожоговые шрамы - напоминания о случайных, часто секундных контактах с солнечным светом. Самый заметный шрам находится на левом предплечье, от запястья почти до локтя. Он появился, когда Тому было девять лет: мать на три минуты открыла дверь в его комнату, чтобы проветрить, не заметив, что в щель падает узкая полоска утреннего солнца. Луч упал на руку Тома, и через пятнадцать секунд кожа начала краснеть, через минуту - покрываться волдырями. Ожог второй степени, заживавший почти полгода и оставивший рубец, похожий на карту неизвестного континента. Кожа на этом месте тоньше, чем везде, и имеет постоянный розоватый оттенок, резко контрастирующий с мертвенной белизной остального тела. Другие ожоговые шрамы разбросаны по шее, запястьям, тыльной стороне ладоней - везде, где одежда не могла обеспечить стопроцентную защиту. Один из таких шрамов на шее имеет форму полумесяца - память о попытке быстро выглянуть в окно днём, чтобы увидеть лицо Луизы, когда она пришла в неурочное время. Солнечный луч скользнул по воротнику рубашки, оставив ожог, который заживал месяц. Луиза плакала, когда узнала, и поклялась больше никогда не приходить днём.
Татуировки: Вопреки ожиданиям, тело Тома покрыто татуировками. Это кажется парадоксальным: человек, чья кожа не переносит даже слабого солнечного света, добровольно подверг себя болезненной процедуре нанесения пигмента под кожу. Но именно в этом парадоксе и кроется ключ к пониманию личности Тома. Татуировки появились в самый тёмный период его жизни — после смерти матери, после переезда в Лос-Сантос, когда он остался совершенно один в чужом, враждебном городе. Ему было девятнадцать, его лицо было скрыто под маской, а душа — опустошена потерей единственного близкого человека. И тогда он принял решение, которое шокировало даже видавшего виды доктора Танаку.
«Я хочу татуировки, — сказал Том своим тихим, лишённым эмоций голосом. — Везде. Всё тело. От шеи до ступней». Танака долго смотрел на него, потом покачал головой: «Ты понимаешь, что твоя кожа может не выдержать? У тебя альбинизм, реакция на пигмент непредсказуема. Может начаться отторжение, воспаление, некроз». «Я понимаю, — ответил Том. — Но это моё тело. И я хочу, чтобы оно стало моим по-настоящему. Не тем, что дала мне природа, а тем, что я создал сам».
Танака, который за свою карьеру военного хирурга видел вещи и пострашнее, не стал спорить. Он нашёл мастера — старого японца по имени Кэндзи, который специализировался на традиционной японской татуировке и работал с клиентами, имеющими проблемы с кожей. Кэндзи пришёл в мастерскую Тома, оборудованную красным светом, и провёл там в общей сложности больше ста часов за несколько месяцев. Он использовал специальные гипоаллергенные чернила на основе натуральных пигментов, которые вводил под кожу тончайшими иглами, постоянно отслеживая реакцию. Удивительно, но кожа Тома приняла татуировки лучше, чем ожидалось — возможно, потому что в детстве и юности её ни разу не подвергали воздействию солнца, и она сохранила какую-то первозданную чистоту.
Татуировки покрывают всё тело Тома от шеи до лодыжек. Это не хаотичный набор изображений, а единая композиция, продуманная и выстраданная. Основная тема - ночной мир: на груди и спине разворачивается панорама ночного города с высоты птичьего полёта, тысячи крошечных окон, светящихся красным и оранжевым, извилистые улицы, мосты, туннели. На руках - изображения ночных животных: совы с огромными глазами, летучие мыши, расправившие крылья от запястья до локтя, пауки, плетущие паутину, которая переходит в вены. На ногах - корни деревьев, уходящие глубоко под землю, переплетающиеся с трубами и кабелями городских коммуникаций. На животе - карта звёздного неба, но не такого, каким его видят обычные люди, а в инфракрасном спектре: созвездия, которые Том придумал сам, соединяя точки красных звёзд в фигуры, имеющие значение только для него. На шее, чуть ниже линии маски - надпись мелким шрифтом, которую можно прочитать только при очень близком рассмотрении: «Я есть ночь. Я есть то, что скрыто. Я есть то, что видит, когда все слепы».
Татуировки стали для Тома способом присвоить собственное тело. Природа дала ему кожу, которая не может существовать под солнцем, - он превратил её в холст, который живёт своей жизнью под одеждой, невидимый для посторонних глаз. Никто, кроме доктора Танаки, мастера Кэндзи и, возможно, Луизы, никогда не видел эти татуировки полностью. Том не показывает их никому - они существуют только для него, как тайная карта его внутреннего мира. Когда ему становится особенно тяжело, он запирается в мастерской, раздевается при красном свете и рассматривает своё тело в большое зеркало. Он водит пальцами по линиям татуировок, вспоминая каждую сессию у Кэндзи, каждую минуту боли, которая была добровольной, в отличие от боли, причиняемой солнцем. «Это моя кожа, - шепчет он. - Не та, что дала мне мать. Не та, что сжёг отец своими попытками спасти меня. Моя. Только моя».
Особые приметы
Маска: Главная и самая заметная особенность Тома, без которой он не может существовать в мире за пределами своей мастерской. В отличие от многих других персонажей, скрывающих лица, маска Тома - не символ таинственности или угрозы, а жизненная необходимость, медицинское приспособление, ставшее частью его идентичности. Маска изготовлена из мягкого гипоаллергенного неопрена чёрного цвета, который плотно облегает голову, шею и нижнюю часть лица. Она начинается от линии роста волос на лбу, спускается по вискам, закрывает уши, щёки, нос, губы и подбородок, и заканчивается под воротником одежды, обеспечивая полную защиту от света и прямого контакта с воздухом. На уровне носа и рта матка имеет два небольших клапана спрятанных в маску с угольными фильтрами, которые очищают вдыхаемый воздух от пыли, пыльцы и других раздражителей, способных вызвать аллергическую реакцию на чувствительной коже Тома. В области щёк маска усилена тонкими вставками из более плотного материала, которые защищают от случайных прикосновений и трения о воротник одежды. На левом виске расположен миниатюрный датчик освещённости с красным индикатором, который предупреждает Тома о повышении уровня света в окружающей среде. Маска не снимается в присутствии других людей - это одно из главных правил, которое Том никогда не нарушает. Даже Мистер Ноль, его единственный постоянный работодатель, никогда не видел лица Тома полностью. «Я не прячу лицо, - сказал однажды Том, когда его спросили о маске. Я защищаю его. Так же, как вы защищаете свои глаза солнцезащитными очками. Только мне нужна защита для всей кожи».
Манера передвижения: Том передвигается очень плавно, почти бесшумно. Годы жизни в квартире-бункере с чутко спящей матерью по соседству научили его контролировать каждый шаг. Он ставит ногу сначала на пятку, потом медленно переносит вес на носок, распределяя нагрузку так, чтобы половицы не скрипели. В уличной обуви он ходит по краю тротуара, где асфальт мягче и меньше шансов наступить на хрустящий мусор или стекло. При ходьбе его плечи почти не двигаются, руки прижаты к телу - привычка, выработанная в узких коридорах подземных туннелей. Со стороны его походка может показаться неестественной, почти роботизированной, но это просто результат многолетней адаптации к жизни в тесных, тёмных и опасных пространствах.
Голос: Том говорит очень тихо, почти шёпотом. Это не сознательный выбор и не поза - его голосовые связки атрофировались из-за недостатка использования. В детстве и юности он редко разговаривал вслух, предпочитая кивки, жесты или короткие записки. Мать общалась с ним тихо, почти интимно, словно боялась потревожить темноту их дома. После её смерти Том мог проводить недели, не произнося ни слова. Когда ему всё же приходится говорить, его голос звучит хрипло, с металлическим оттенком, как старая аудиозапись на потёртой пластинке. В нём нет интонаций, нет эмоциональных модуляций - только ровное, монотонное произнесение слов. «Ты говоришь, как робот из старого фильма», - сказал ему однажды Мистер Ноль. Том не ответил, только медленно кивнул. Он не считал нужным объяснять, что эмоции в голосе — это роскошь, которую он не может себе позволить. Эмоции требуют энергии, а энергия уходит на выживание.
Родители
Отец: Виктор Нерлинез (1968–2011)
Виктор Нерлинез родился в семье моряка и школьной учительницы в Палето-Бэй. Его отец, Томас Нерлинез-старший, был потомственным рыбаком, который проводил в океане больше времени, чем на суше. Мать, Мэри Нерлинез (в девичестве О'Брайен), преподавала английскую литературу в единственной школе Палето-Бэй и привила сыну любовь к чтению и точным наукам. Виктор рос любознательным ребёнком, который одинаково хорошо разбирался и в устройстве рыболовных сетей, и в законах физики. После окончания школы он уехал в Лос-Сантос, где поступил в технический колледж на факультет оптической инженерии. Его специализацией стали линзы и светофильтры для маяков и навигационного оборудования — профессия, которая сочетала в себе семейную связь с морем и его личную страсть к точным наукам.
Виктор познакомился с Элеонорой Шмидт в 1995 году, когда она работала медсестрой на скорой помощи и приехала на вызов в его лабораторию - один из лаборантов получил химический ожог глаз. Виктор был поражён её спокойствием и профессионализмом в стрессовой ситуации. Они начали встречаться, и через два года поженились. Виктор был тихим, замкнутым человеком, который предпочитал общество линз и чертежей шумным компаниям. Элеонора, напротив, была общительной и энергичной, и именно она стала связующим звеном между мужем и внешним миром. Когда она забеременела, Виктор был на седьмом небе от счастья - он мечтал о сыне, которому сможет передать свои знания и любовь к науке.
Рождение Тома стало для Виктора шоком, от которого он так и не оправился полностью. Когда он увидел своего белого, полупрозрачного сына, кричащего от света обычного ночника, в его душе что-то сломалось. Он, инженер-оптик, посвятивший жизнь изучению света, произвёл на свет ребёнка, который этот свет не мог переносить. Виктор воспринял это как личную неудачу, как насмешку судьбы. Он замкнулся в себе ещё больше, но направил всю свою энергию и знания на то, чтобы помочь сыну. Он переделал квартиру в бункер, разработал первые светофильтры для глаз Тома, начал работать над проектом защитной маски, которая позволила бы мальчику выходить на улицу даже днём. «Я исправлю это, - говорил он жене по ночам, склонившись над чертежами. Я не могу дать ему нормальную кожу, но я могу дать ему защиту. Я сделаю так, что он сможет видеть солнце, не сгорая».
Виктор погиб в 2011 году, когда Тому было одиннадцать. Он возвращался ночью из своей мастерской, где работал над новым прототипом светофильтров, и попал под колёса грузовика. Водитель скрылся с места происшествия, и его так и не нашли. В руках у Виктора был портфель с чертежами и опытным образцом линз - они уцелели при аварии. Том никогда не плакал по отцу, по крайней мере, не на глазах у матери. Он три дня не выходил из своей комнаты, а потом вышел и сказал: «Он умер из-за того, что хотел дать мне солнце. Значит, солнце - это зло. Я никогда не буду пытаться его увидеть». С этого момента его характер начал меняться, становясь всё более замкнутым, циничным и рациональным.
Мать: Элеонора Нерлинез, урождённая Шмидт (1970–2019)
Элеонора Шмидт родилась в семье немецких иммигрантов в пригороде Лос-Сантоса. Её отец был автомехаником, мать - домохозяйкой, и семья жила скромно, но дружно. Элеонора с детства мечтала стать врачом, но денег на медицинскую школу не хватило, и она выучилась на медсестру скорой помощи. Эта работа идеально подходила её характеру: она была спокойной, решительной и умела сохранять хладнокровие в самых критических ситуациях. За годы работы на скорой она видела столько смертей, травм и человеческого горя, что, казалось, ничто уже не могло её сломать. Но рождение Тома сломало.
Когда акушерка положила ей на грудь белого младенца с бледно-серыми глазами, Элеонора не заплакала сразу. Она, как медик, попыталась оценить ситуацию рационально: «Альбинизм? Это не смертельно. С этим можно жить». Но когда она увидела, как её сын кричит от света обычного ночника, её сердце разбилось. Она поняла, что жизнь её ребёнка будет бесконечной борьбой с миром, который для всех остальных является источником тепла и радости. Элеонора бросила работу на скорой и посвятила себя уходу за сыном. Она превратила квартиру в убежище, заклеила окна чёрной плёнкой, заменила лампы на инфракрасные, перестроила весь режим жизни семьи под потребности Тома. Она работала на двух работах - ночами, когда Том спал, она брала дежурства в частных клиниках, чтобы заработать на дорогие светофильтры и лекарства. Она не жаловалась, не плакала при сыне, но каждую ночь, ложась спать, она молилась о том, чтобы её мальчик когда-нибудь смог увидеть солнце без боли.
После смерти Виктора Элеонора осталась одна с одиннадцатилетним сыном на руках. Она продолжала работать, продолжала заботиться о Томе, но что-то в ней надломилось. Она начала курить - сначала по одной сигарете в день, потом по пачке. «Это единственное, что помогает мне не сойти с ума», - говорила она, когда Том морщился от запаха табака. В 2018 году у неё диагностировали рак лёгких. Она прошла курс химиотерапии, но болезнь была уже в запущенной стадии. Элеонора умерла в 2019 году, когда Тому было девятнадцать. Перед смертью она взяла его за руку и прошептала: «Найди себе солнце... но такое, которое не жжёт». Это были её последние слова. Том не плакал на похоронах - он стоял в своей маске, под чёрным зонтом, который держала Луиза, и смотрел, как гроб опускают в землю. «Она умерла из-за меня, - подумал он. - Если бы не я, она бы не курила, не работала на износ, не загнала бы себя в могилу. Я убил обоих своих родителей». Эта мысль стала ещё одним грузом, который он будет нести всю оставшуюся жизнь.
Детство
Детство Тома Нерлинеза прошло в условиях, которые большинство людей сочли бы невыносимыми. Квартира семьи Нерлинез в Палето-Бэй, расположенная на втором этаже старого дома на побережье, была превращена в подобие бункера. Все окна были заклеены чёрной светонепроницаемой плёнкой в два слоя, а сверху задёрнуты плотными шторами из специальной ткани, которую Виктор заказал через знакомых в оптической лаборатории. Обычные лампочки были заменены на инфракрасные излучатели, которые давали тепло, но почти не излучали видимого света. В квартире постоянно царил красноватый полумрак, в котором обычный человек быстро начал бы испытывать дискомфорт, но для Тома это был единственно возможный способ существования.
Режим дня маленького Тома был подчинён строгому расписанию. Он просыпался около полудня, но для него это была глубокая ночь - в квартире всегда было одинаково темно. Мать кормила его завтраком при свете инфракрасной лампы, потом начинались занятия. Поскольку посещать обычную школу Том не мог, Виктор и Элеонора наняли частных учителей, которые приходили на дом. Это были особенные люди - в основном пожилые педагоги, которые нуждались в дополнительном заработке и были готовы работать в полумраке. Они учили Тома чтению, письму, математике, естественным наукам. Мальчик оказался способным учеником: изолированный от внешнего мира, он с жадностью поглощал информацию из книг и учебных фильмов, которые ему показывали на специальном мониторе с минимальной яркостью.
Единственным временем, когда Том мог покидать квартиру, была глубокая ночь - с 23:00 до 04:00. В эти часы, когда солнце было глубоко за горизонтом, а уличное освещение в Палето-Бэй было минимальным, мать выводила его на короткие прогулки. Том надевал свои первые защитные очки - громоздкое сооружение, похожее на сварочную маску, которое давило на переносицу и оставляло красные следы на коже. Он ненавидел эти очки, но без них не мог выйти даже ночью - свет уличных фонарей, свет фар проезжающих машин, даже свет луны в полнолуние могли вызвать ожог. Прогулки были короткими - двадцать-тридцать минут, не больше. Мать держала его за руку и вела по пустынным улицам Палето-Бэй, стараясь выбирать самые тёмные переулки. Том запоминал город по звукам и запахам: шум прибоя, крики чаек, запах соли и рыбы, доносящийся из порта. Он никогда не видел океан при дневном свете - только чёрную маслянистую гладь, в которой отражались звёзды.
В три года Том сказал свою первую осмысленную фразу. До этого он издавал только отдельные звуки и плакал, когда свет причинял ему боль. Мать пыталась учить его словам, показывая картинки в книгах при инфракрасном свете. И однажды, когда она в очередной раз задёргивала штору, закрывая последний лучик вечернего солнца, Том показал пальцем на окно и сказал: «Там больно». Элеонора замерла, а потом разрыдалась. Она поняла, что её трёхлетний сын уже осознаёт свою инаковость, уже понимает, что мир за окном - это источник страдания. С этого дня она стала ещё более одержима защитой сына от света, проверяя и перепроверяя каждую щель в шторах, каждый зазор в дверях.
Друзей у Тома не было. Дети в Палето-Бэй, небольшом городке, где все знали друг друга, быстро прослышали о странном мальчике, который никогда не выходит на улицу днём. Поползли слухи: одни говорили, что он вампир и пьёт кровь по ночам, другие - что он призрак умершего ребёнка, третьи - что он заразный и от него можно подхватить какую-то страшную болезнь. Родители запрещали своим детям приближаться к дому Нерлинезов, а самые суеверные даже крестились, проходя мимо. Однажды, когда Тому было семь лет, мать решилась вывести его на детскую площадку ночью, надеясь, что в темноте он сможет поиграть с другими детьми. Но на площадке оказался соседский мальчик, Билли Томпсон, который задержался допоздна. Увидев Тома в его громоздких очках, с белыми волосами и бледной кожей, Билли закричал: «Мама, у него глаза красные, он больной! Уберите его отсюда!». Том не заплакал, не убежал. Он просто повернулся и пошёл домой, и больше никогда не просил мать отвести его на площадку. Этот случай врезался в его память навсегда, став первым уроком того, что мир никогда не примет его таким, какой он есть.
В семь лет отец подарил Тому новые очки - более совершенную модель с затемнением девяносто девять процентов. Они были меньше и легче предыдущих, но всё равно напоминали сварочную маску и давили на переносицу. Том ненавидел их, потому что они делали его ещё более чужим в собственных глазах. Когда он смотрел на себя в зеркало при красном свете, он видел не мальчика, а какое-то инопланетное существо с огромными чёрными глазами насекомого. «Почему я не могу быть как все?» - спросил он однажды мать. Элеонора не нашлась что ответить и просто обняла его, стараясь не показывать слёз.
В девять лет произошёл инцидент, который навсегда изменил отношение Тома к солнечному свету. Мать на три минуты открыла дверь в его комнату, чтобы проветрить помещение - в бункере с закрытыми окнами воздух быстро становился спёртым. Она не заметила, что в щель падает узкая полоска утреннего солнца, пробившаяся сквозь неплотно задёрнутую штору в коридоре. Том сидел на кровати и читал книгу, когда почувствовал странное тепло на левой руке. Он опустил глаза и увидел, что на его предплечье падает тонкий лучик света. Первой реакцией был не страх, а любопытство — он так редко видел солнечный свет, что не сразу осознал опасность. Через пятнадцать секунд кожа начала краснеть. Через тридцать секунд появилось жжение. Через минуту начали вздуваться волдыри. Том не закричал — он молча смотрел на свою дымящуюся руку и шептал: «Опять... опять...». Мать вбежала в комнату, увидела происходящее и закричала. Она схватила сына, утащила его в ванную и начала поливать руку холодной водой. Ожог второй степени заживал почти полгода и оставил на предплечье шрам, похожий на карту неизвестного континента. С этого момента Элеонора поклялась, что её сын никогда больше не увидит прямого солнечного света. Она стала проверять каждую щель в доме с маниакальной тщательностью, а Том перестал даже пытаться выглянуть в окно. Солнце перестало быть для него источником жизни — оно стало врагом, безликим и безжалостным.
Смерть отца, когда Тому было одиннадцать, стала переломным моментом. Виктор Нерлинез погиб, возвращаясь ночью из своей мастерской, где работал над новым прототипом светофильтров для сына. Он переходил дорогу в неположенном месте, уставший и погружённый в мысли о чертежах, и попал под колёса грузовика. Водитель скрылся, и его так и не нашли. Когда Элеонора, сама едва державшаяся на ногах от горя, сказала Тому о смерти отца, мальчик не заплакал. Он три дня не выходил из своей комнаты, не разговаривал, почти не ел. Мать слышала только, как он ходит из угла в угол, меряя шагами своё маленькое убежище. На четвёртый день он вышел, сел за стол и сказал: «Он умер из-за того, что хотел дать мне солнце. Значит, солнце — это зло. Я никогда не буду пытаться его увидеть». Элеонора попыталась возразить, сказать, что отец хотел для него лучшего, хотел подарить ему мир, но Том уже закрылся. С этого момента его характер начал меняться — он стал замкнутым, циничным, рациональным до жестокости. Эмоции, которые он и раньше проявлял скупо, теперь исчезли почти полностью. Он говорил мало, тихо и только по делу. Он перестал улыбаться. Единственное, что его интересовало — это чертежи отца, которые он нашёл в гараже, и аудиотехника, которую он начал коллекционировать.
Образование
Формальное образование: У Тома Нерлинеза нет формального образования в традиционном понимании этого слова. Он никогда не посещал обычную школу, не сдавал стандартизированных тестов, не получал аттестата о среднем образовании. Его обучение проходило дома, под руководством частных учителей, которых нанимали родители, а после смерти отца - мать. Учителя приходили в квартиру-бункер, работали при красноватом инфракрасном освещении и быстро уходили, часто не выдерживая гнетущей атмосферы изоляции и мрака. За годы через дом Нерлинезов прошло около десятка педагогов, и лишь немногие задерживались дольше, чем на несколько месяцев. Самой долгой была работа миссис Донован - пожилой учительницы на пенсии, которая потеряла сына в автокатастрофе и видела в Томе замену своему ребёнку. Она занималась с ним с семи до двенадцати лет, обучив его основам чтения, письма, математики, истории и естественных наук. Миссис Донован была единственным учителем, который относился к Тому не как к пациенту или объекту жалости, а как к обычному, хотя и особенному, ребёнку. Она приносила ему книги - сначала детские, потом подростковые, потом взрослые. Том проглатывал их с жадностью, находя в чтении единственный способ путешествовать в миры, недоступные ему в реальности. Через книги он узнал о пустынях, которые никогда не увидит, о закатах, которые никогда не встретит, о лицах людей, которые он мог только представлять по описаниям. «Книги - это мои окна», - сказал он однажды миссис Донован, и старая учительница заплакала.
После смерти отца и ухода миссис Донован (она переехала к дочери в другой штат) формальное обучение Тома практически прекратилось. Мать, измотанная работой на двух работах, не могла уделять достаточно времени его образованию, а новые учителя не задерживались. К четырнадцати годам Том фактически стал самоучкой, самостоятельно изучая всё, что попадалось под руку: книги из отцовской библиотеки, технические журналы, руководства по электронике и акустике. Он нашёл в гараже отца старый компьютер и научился им пользоваться, открыв для себя мир интернета — но только ночью, при минимальной яркости экрана, с красным фильтром, наклеенным на монитор.
Самообразование и развитие слуха: После смерти отца Том нашёл убежище в его старом гараже. Там, среди инструментов, чертежей и незаконченных прототипов светофильтров, он обнаружил коллекцию старой аудиотехники, которую Виктор собирал в молодости: проигрыватель виниловых пластинок, кассетный магнитофон, радиоприёмник, способный ловить волны со всего мира. Том начал слушать музыку, радиопередачи, аудиокниги - всё, что могло заменить ему визуальный опыт. Со временем его слух, и без того острый из-за недостатка зрительной стимуляции, развился до почти сверхчеловеческого уровня. К шестнадцати годам Том мог слышать, как тикают часы за три стены, мог определить марку машины по звуку двигателя за двести метров, мог различать шесть человек по шагам одновременно. Он научился ориентироваться в пространстве по звуку, создавая в голове акустическую карту окружающего мира. «Я не вижу лиц, - говорил он, - но я слышу души. Голос рассказывает о человеке больше, чем глаза». Этот навык стал его главным инструментом выживания и позже - его главным преимуществом в криминальном мире Лос-Сантоса.
Единственный друг: В четырнадцать лет, в самый тёмный период своей жизни - после потери отца, после прекращения формального обучения, после того как он окончательно осознал свою пожизненную изоляцию - Том встретил единственного человека, который стал его другом. Луиза «Эхо» Морено была дочерью нового почтальона, который переехал в Палето-Бэй. Ей было пятнадцать, она увлекалась музыкой и аудиотехникой, и однажды ночью, возвращаясь домой, она услышала звуки старого джаза, доносящиеся из гаража Нерлинезов. Любопытство пересилило страх перед «домом с призраком», и она постучала в дверь. Том открыл - в своих громоздких очках, бледный, испуганный. Луиза не закричала, не убежала. Она посмотрела на него и сказала: «Классная музыка. Это Элла Фицджеральд? У моего деда была такая же пластинка». С этого момента они стали друзьями. Луиза приходила к Тому ночами, приносила редкие виниловые пластинки, которые находила на блошиных рынках и в комиссионных магазинах. Они слушали музыку в гараже при красном свете, и Том впервые за многие годы чувствовал себя почти нормальным. Он полюбил Луизу - тихо, молча, без надежды на взаимность. Он никогда не сказал ей об этом, потому что знал: она может видеть солнце, а он - нет. Она принадлежит дневному миру, а он навсегда заперт в ночи. Когда Луиза уехала учиться в колледж в другом штате, Том не пытался её удержать. Он просто сказал: «Спасибо за музыку», — и закрыл дверь гаража. Они больше никогда не виделись.
Взрослая жизнь
Смерть матери и переезд в Лос-Сантос: Элеонора Нерлинез умерла в 2019 году, когда Тому было девятнадцать. Рак лёгких, вызванный многолетним курением, которое было её единственным способом справляться со стрессом, сжигал её изнутри. Том ухаживал за ней в последние месяцы - кормил с ложки, менял постельное бельё, читал вслух её любимые книги при красном свете. Он видел, как угасает единственный человек, который любил его безусловно, и ничего не мог сделать. Перед смертью Элеонора взяла его за руку и прошептала: «Найди себе солнце... но такое, которое не жжёт». Это были её последние слова. Том не плакал на похоронах - он стоял в своей маске, под чёрным зонтом, который держал кто-то из соседей, и смотрел, как гроб опускают в землю. После похорон он вернулся в пустую квартиру-бункер, сел в темноте и просидел так несколько часов, не двигаясь, не думая, просто существуя. А потом он встал, собрал немногочисленные вещи, взял чертежи отца, свою аудиотехнику и уехал в Лос-Сантос.
Лос-Сантос был выбран не случайно. Здесь жил и работал доктор Харуки Танака - единственный в штате хирург, который специализировался на нестандартных операциях и имел опыт работы с пациентами, страдающими от экстремальной фоточувствительности. Танака был бывшим военным хирургом, который прошёл через горячие точки по всему миру и видел вещи, которые сломали бы большинство людей. Он согласился помочь Тому, увидев в нём не просто пациента, а вызов своим профессиональным навыкам. Операция по установке специальных креплений для маски длилась несколько часов и прошла успешно. Танака закрепил на лицевых костях Тома тонкие титановые фиксаторы, к которым теперь можно было надёжно крепить защитную маску, не боясь, что она сместится или откроет кожу. «Ты теперь киборг, парень, - пошутил Танака после операции. - Не сломайся». Том усмехнулся - впервые за долгое время: «Я сломался давно. Теперь я собираю себя заново».
Знакомство с «Ночным рынком» и Мистером Ноль: Оставшись один в огромном, чужом городе, без денег, без образования, без связей, Том должен был найти способ выживать. Обычная работа днём была для него невозможна. Он перебивался случайными заработками - чинил аудиотехнику, настраивал звук в подпольных клубах, делал что угодно, лишь бы платили и не требовали выходить на свет. Однажды ночью, блуждая по городу в поисках дешёвого ночлега, он случайно наткнулся на «Ночной рынок» - подпольную барахолку, расположенную в заброшенных туннелях метро под Лос-Сантосом. Там торговали всем: от краденой электроники до оружия, от поддельных документов до редких лекарств. Там собирались те, кому не было места в дневном мире: беглые преступники, нелегальные иммигранты, люди с физическими и психическими особенностями, которые делали их изгоями в «нормальном» обществе. Для Тома это место стало откровением - впервые в жизни он оказался среди людей, которые не смотрели на него как на чудовище. Здесь у многих были свои секреты, свои маски, свои причины прятаться от солнца.
На «Ночном рынке» Тома заметил человек, известный только как Мистер Ноль - таинственный дилер, который носил такую же закрытую маску, но ради стиля, а не по медицинской необходимости. Мистер Ноль был фигурой, окутанной слухами: одни говорили, что он бывший агент спецслужб, другие - что он глава небольшого, но очень эффективного преступного синдиката. На самом деле никто не знал, кто он такой на самом деле, и Мистер Ноль тщательно оберегал свою анонимность. Он подошёл к Тому, когда тот рассматривал старый виниловый проигрыватель, и сказал: «Ты не видишь лиц. Тебе плевать на цвет кожи или банду. Ты просто можешь переносить вещи из точки А в точку Б ночью. Идеальный курьер. Работа нужна?»
Так Том начал свою карьеру в качестве «Призрака» - ночного курьера, который доставлял грузы без вопросов, без свидетелей и без опознания. Он не убивал, не грабил, не участвовал в разборках. Он просто перемещал вещи. Иногда это был кейс с деньгами, иногда - флешка с данными, иногда - конверт с документами, иногда - медицинский контейнер с органом для чёрной трансплантации. Том не спрашивал, что он везёт и зачем. Его интересовали только три вещи: маршрут, время доставки и оплата. Мистер Ноль ценил такую позицию и платил хорошо. Постепенно Том обзавёлся репутацией: если нужно доставить что-то ночью, без шума, без лишних глаз - зовите Призрака.
Репутация «Призрака»: К двадцати двум годам о Томе Нерлинезе ходили легенды в узких кругах ночного Лос-Сантоса. Говорили, что он никогда не говорит первым. Что он никогда не повышает голос. Что если он идёт по улице, нужно выключать фонарики на телефонах, иначе он просто исчезнет, и вы его больше не найдёте. Что полиция не может его поймать, потому что никто не может описать его лицо - «у него вместо лица маска, а вместо души - тишина». Том не подтверждал и не опровергал эти слухи. Он просто делал свою работу — тихо, незаметно, эффективно.
За годы работы на Мистера Ноля Том скопил достаточно денег, чтобы арендовать старый ангар в портовой зоне Лос-Сантоса. Он переделал его под свою мастерскую и жильё: заварил все окна, установил систему красного освещения, звукоизоляцию и оборудовал рабочее место для ремонта аудиотехники. Здесь он проводил дни, пока солнце стояло высоко в небе, а по ночам выходил на работу. Его единственным транспортом стал старый пикап Bobcat XL с полной тонировкой стёкол - в салоне всегда царил полумрак, и Том мог передвигаться по городу даже в сумерках, не рискуя получить ожог.
Настоящее время
Место жительства: Том Нерлинез живёт и работает в старом ангаре на территории заброшенного портового склада в промышленной зоне Лос-Сантоса. Это место он выбрал по нескольким причинам: во-первых, здесь нет окон - ангар изначально проектировался как хранилище для грузов, а не как жилое помещение. Во-вторых, портовая зона ночью практически безлюдна, и Том может передвигаться, не опасаясь случайных встреч. В-третьих, близость к воде означает, что воздух здесь чище, чем в центре города, и содержит меньше пыли и выхлопных газов, которые могли бы забивать фильтры его маски. Ангар переделан под его нужды: все щели и зазоры тщательно загерметизированы, входная дверь оборудована двойным тамбуром, чтобы исключить попадание света при входе и выходе. Внутри царит красноватый полумрак - единственное освещение, которое не причиняет Тому боли и позволяет хоть что-то видеть. В углу стоит старая кровать с балдахином из плотной чёрной ткани - на случай, если придётся спать днём, а в ангаре вдруг окажется кто-то посторонний. Вдоль стен - стеллажи с аудиотехникой, пластинками, книгами и чертежами отца. В центре - большой рабочий стол, заваленный инструментами и деталями. Это единственное место в мире, где Том чувствует себя в относительной безопасности.
Деятельность: В настоящее время Том продолжает работать на Мистера Ноля в качестве ночного курьера. Его репутация «Призрака» только укрепилась за годы работы. Он известен своей пунктуальностью, молчаливостью и абсолютной надёжностью. Он не задаёт вопросов, не интересуется содержимым посылок, не обсуждает заказчиков. Он просто берёт груз в точке А и доставляет его в точку Б в оговорённое время. Его услуги стоят дорого, но те, кто может себе их позволить, знают: Призрак не подведёт. Помимо курьерской работы, Том иногда берёт заказы на ремонт и настройку аудиотехники - это его единственное хобби и способ держать связь с миром, который он потерял, когда Луиза уехала. Он редко выходит на связь первым, но если кому-то в ночном Лос-Сантосе нужно починить старый виниловый проигрыватель или настроить звук в подпольном клубе, Том - лучший специалист.
Транспорт: Старый пикап Bobcat XL, доставшийся Тому от отца. Машина старая, ржавая, но надёжная. Том полностью переделал её под свои нужды: стёкла затонированы на сто процентов, в салоне установлена система красного освещения, а на приборной панели - монитор, транслирующий картинку с камеры заднего вида в инфракрасном спектре. Том никогда не открывает окна, никогда не выходит из машины на свету. Если ему нужно забрать или передать груз, он паркуется в самом тёмном месте и ждёт, пока клиент подойдёт сам.
Состояние здоровья: Том по-прежнему страдает от полного альбинизма типа 1А с острой фоточувствительностью но уже не так сильно. Его маска требует регулярного обслуживания: каждые две недели нужно менять угольные фильтры, каждый месяц — проверять герметичность материала. Его зрение продолжает медленно ухудшаться, но слух остаётся феноменально острым, компенсируя недостаток визуальной информации. Психологическое состояние Тома можно охарактеризовать как стабильно подавленное. Он не испытывает радости, но и не погружается в глубокую депрессию. Он существует, выполняет свою работу, слушает музыку по ночам и ждёт. Чего он ждёт, он и сам не знает. Возможно, того самого «солнца, которое не жжёт», о котором говорила мать.
Фобии и ограничения: У Тома развилась тяжёлая форма фобии яркого света - фотопатофобия. Любая вспышка, будь то фотовспышка, свет фар в упор или даже яркий экран смартфона, вызывает у него паническую атаку, сопровождающуюся спазмом век, слезотечением и временной дезориентацией. Он избегает мест, где могут оказаться фотографы, стримеры с кольцевыми лампами, новостные вертолёты с прожекторами. Он никогда не выходит на улицу раньше, чем через час после заката, и всегда возвращается до рассвета. Его активность строго ограничена временем с 21:00 до 06:00. Днём он может передвигаться только в полностью закрытом транспорте или в помещениях без окон. Он не посещает массовые мероприятия, не ходит в клубы, не бывает в местах, где может быть яркое освещение.
Финальная цитата Тома
«Спросишь, почему я в маске? Потому что солнце - это миф. Оно не даёт жизнь. Оно жжёт. А я хочу просто... дышать. Даже если это воздух канализации Лос-Сантоса».
Итоги биографии
Альбинизм: Маска является обязательным элементом экипировки. Её снятие в любом освещённом месте приводит к быстрому ухудшению состояния персонажа. Том никогда не снимает маску в присутствии других людей.
Итог на ношение маски в гос. организациях
