- Автор темы
- #1
1. Основная информация:
Имя: Oskar Krasnodarskiy
Пол: Мужской
Возраст: 47
Дата рождения: 14.12.1979
2. Внешние признаки:
Внешние признаки:
Паспорт:
(фотка старая, так как мой персонаж забанен нету возможности сфоткать новую, но айди идентификатор тот же)
Национальность: Русский
Рост: 183
Цвет волос: Черный
Цвет глаз: Зеленые
Телосложение: Спортивное
Татуировки: есть
3. Родители:
Отец Альберт:
Был не просто военным лётчиком - он был воплощением идеи долга, вылитой в плоть и кровь. Я помню не его улыбку, а спину, всегда прямую, как стена.. Он говорил мало, но каждое слово имело вес свинца. Его любовь была не объятиями, а уроками. В десять лет он не купил мне велосипед, а привёл на стрельбище и вложил в руки малокалиберную винтовку. "Дрожишь? Дрожь - это предательство тела. Учись ей командовать". Его похвала была скупой, молчаливый кивок, когда я впервые попал в десятку. Его мир был чёрно-белым, если есть приказ, есть и выполнение, есть слабость и есть сила. Он погиб, когда мне был 21 год. Его самолёт пропал над Атлантикой. В официальной бумаге стояло "техническая неисправность". Но я видел, как он проверял технику. Он бы не сел в неисправную машину. Эта смерть, холодная и безликая, как отчёт, стала первым трещиной в моём мире. Я понял, что система, которой он служил, может просто стереть человека, не оставив ответов.
Мать Оксана:
Всегда существовала в тени отца. Добрая, тихая женщина с вечно усталыми глазами врача-терапевта. Она выросла в семье врачей и мечтала стать хирургом, но ее отец считал, что женщине не место в операционной. Она стала терапевтом. И каждый вечер, после работы, она садилась с медицинскими журналами, перечитывала статьи по хирургии. Она никогда не говорила об этом, но я видел. Она была как тлеющий уголек: снаружи пепел, внутри огонь. После смерти отца огонь погас. Она была между его железной волей и моим детским непослушанием. После его гибели что-то в ней сломалось окончательно. Не громко, не истерично, тихо, как гаснет лампочка. Она ушла в работу, в свои медицинские книжки, в тихие вечера у телевизора. Наши редкие звонки теперь ритуал: "Как здоровье?" - "Нормально." - "Деньги есть?" - "Хватает." - "Береги себя." - "И ты.". Говорить о боли, о потере, о том пустом месте, которое осталось после отца, мы не умеем. Она живёт в прошлом, а я в кошмарах настоящего. Мои шрамы и глаза стали бы для неё последним ударом, поэтому я держу дистанцию. Это мой способ, как ни странно, позаботиться о ней.
4. Детство:
Детство - это бесконечные переезды, запах новых обоев и чувство, что ты вечно чужой. Друзей не было, зачем, если через год опять уезжать? Моими друзьями стали винтовка отца и тишина. В 10 лет он впервые взял меня на стрельбище. Помню, как дрожали руки, а приклад бил по плечу. "Не дыши, целься в суть", сказал отецц. Я целился. Попал. Он кивнул. Это был мой первый и последний способ говорить с ним на одном языке. Школу закончил без проблем, зато знал, как за минуту разобрать полуавтомат. Моё детство измерялось не годами, а километрами железной дороги. Мы вечно переезжали: гарнизон под Воронежем, потом под Читой, потом обратно в Краснодар. Друзья были временными явлениями, как узоры на зимнем стекле, появились и растаяли. Моим постоянным спутником было чувство чужеродности. Школа была полем боя, где я всегда был новым рекрутом. Я научился не привязываться, не выделяться, быть тихим и наблюдательным. Единственным якорем был распорядок, который устанавливал отец. Подъём в шесть, зарядка, учёба. Развлечения? Разборка-сборка оружия на время. Чтение? Мемуары полководцев и технические мануалы. Я завидовал одноклассникам, которые болтали о музыке и девчонках. Мои подростковые бунты были микроскопическими: однажды я прогулял дополнительные занятия по баллистике и пошёл в кино. Смотрел какой-то американский боевик, чувствуя себя предателем. Вечером отец ничего не сказал. Он просто положил передо мной неразобранный пистолет ПМ и посмотрел на часы. Я сделал всё за две минуты. Его молчание было страшнее любой взбучки. В 16 лет я впервые напился с такими же армейскими детьми. Нас вырвало в кустах у казармы, и мы хохотали сквозь слёзы, чувствуя себя на пять минут свободными. На утро я отходил с дикой головной болью и твёрдым знанием: мой путь предопределён. Бегство невозможно.
5. Образование:
Ростовское высшее военное командное училище ракетных войск стало продолжением детства, только в усиленном режиме. Это было не место для поиска себя, это был конвейер по производству офицеров. Я преуспевал в точных науках: тактика, радиодело, устройство сложных систем. Мозг воспринимал это как пазл, мне нравилось находить, как всё сходится. Но душа медленно угасала. Я видел, как сокурсники либо слепо впитывали идеологию, либо цинично строили карьеру. Я не мог ни то, ни другое. Гибель отца, на последнем курсе, была точкой невозврата. Если такой человек, эталон службы, может бесследно исчезнуть по воле «неисправности, то что стоит вся эта система? Что стоит моя будущая присяга? Я с отличием защитил диплом. Моя работа о живучести командных пунктов была признана лучшей на потоке. Мне предлагали распределение в перспективные войска. А я подал рапорт об увольнении. Помню лицо начальника курса, смесь непонимания и брезгливости. "Ломаешь карьеру, мальчик. Куда ты без системы?" Я не знал, куда. Но я знал, что оставаться - значит согласиться с тем, что жизнь моего отца не стоила и строчки правды. Я ушёл на гражданку с кейсом полным знаний, которые не знал, куда приложить, и с пустотой внутри.
6. Взрослая жизнь:
Гражданская жизнь встретила меня Москвой и её холодным бетонным безразличием. Путь в силовые структуры был закрыт моим же решением об увольнении. Оставался частный сектор. ЧОП "Бастион-М" стал моей новой школой. Здесь ценность имел не устав, а результат. Я охранял нефтяников, банкиров, западных консультантов. Научился чувствовать город как поле боя, точки угрозы, маршруты отхода, слепые зоны. Полюбил английский - не за грамматику, а за возможность уловить нюанс в словах подопечного, запах страха. Получил пулю в предплечье, прикрывая клиента. Боль была острой и ясной, почти очищающей. Тогда же началась моя коллекция. Первый экспонат Walther P38 был подарком. Потом появился Colt 1911 с ручной гравировкой. Каждый ствол в моей коллекции напоминал мне о каком-то моменте, когда я сделал выбор. Выбор в пользу долларов, в пользу приказа, в пользу молчания. Эти оружия были не просто железом, а историей, уроком. Я изучал их биографии, как историк, чистил, как хирург. Это стало моей отдушиной, способом сохранить связь с миром, который я понимал миром механики, причины и следствия. Однажды мне предложили сделку с дьяволом. Через клиента, связанного с фармакологическим гигантом "Neovita". Шёл закрытый военно-биомедицинский проект "Аргонавт". Искали испытуемых с идеальной физиологией и стрессоустойчивостью для тестов регенеративных сывороток и нейро-имплантов. Деньги были огромными. А я… я всё ещё верил, что технология может дать преимущество, сделать меня лучше, неуязвимее. Я согласился. Три месяца в подземном комплексе под Звенигородом стали адом медленных изменений. Инъекции, вызывавшие жгучую боль в костях. Капельницы, после которых мир на сутки терял цвета. Сенсорная депривация, в которой рождались голоса. Результат был частичным, зрение стало нечеловечески острым в сумерках, реакция молниеносной, но была цена. Мои глаза изменились. Цвет радужки выцвел до тёмно-стального, почти черного оттенка. Свет стал резать. Врачи разводили руками: "Необратимый побочный эффект. Адаптируйтесь". Проект свернули. Мне выплатили деньги и настоятельно рекомендовали забыть. Я купил квартиру и первые серьёзные тёмные очки. Эти неестественные глаза стали моей первой невидимой маской. Следующие годы жизни я пытался построить нормальную жизнь на шатком фундаменте. Женился на Екатерине, тихой женщине-искусствоведе, которая видела во мне загадку, а не проект. Родилась дочь Анна. Я открыл школу безопасности для корпораций. Коллекция оружия росла, превратившись в легальный, документированный музей. Снаружи успех, а внутри я медленно сходил с ума. По ночам мне снились огни лаборатории. Я просыпался и часами смотрел в зеркало на эти чужие, темные глаза. Стал параноиком. Ставил датчики движения в квартире, проверял машину на "жучки". Катя смотрела на меня с жалостью и страхом. Аня спрашивала: "Папа, почему у тебя такие холодные глаза?". Я не знал, что ответить. Потом пришёл 2019-й.
2 происшествия:
Сирия. Консультационный контракт с одной из ЧВК. Колонна, дорога в пустыне. Тишина, звенящая в ушах. И потом ад. Взрыв фугаса под головной машиной. Огненный шар, поглотивший всё. Я не чувствовал боли, только невероятный жар, а потом леденящий холод. Ожоги третьей степени на лице, шее, руках. Полгода в искусственной коме, где мне снились крики жены и дочки. Два года реабилитации, десятки операций. Врачи спасли жизнь, но не лицо. Руки стали когтистыми, кожа на лице - бугристой маской.
Москва. Сообщение от соседа. В моей московской квартире взрыв бытового газа. Екатерина и Анна погибли на месте. Следствие длилось неделю. Вердикт: "Взрыв из-за неисправности газовой колонки". Такая же неисправность, как у отца. Я, с обожжёнными легкими, не мог даже кричать. Я просто лежал и смотрел этими темными глазами в потолок. Это не было совпадением. Это было сообщение. Мне стерли всё. Прошлое, настоящее, будущее. Оставили только эту обгоревшую оболочку и глаза, чтобы я всегда видел, во что меня превратили.
7. Настоящее время:
Лос-Сантос - это не новый старт. Это последнее пристанище. Я приехал сюда с единственным чемоданом и грузом вины, который тяжелее любого оружия. Город встречает меня своим ярким, крикливым безразличием. Я снимаю комнату на Ричмане, комнату с запахом сырости и отчаяния. Она медленно превращается в арсенал и мастерскую. Моя коллекция - единственное, что связывает меня с прошлойй жизнью. Я достаю стволы, разбираю их до винтика, смазываю, собираю. Это медитативный ритуал. Руки, покрытые шрамами, помнят каждое движение. В этой механической точности есть покой. Но жить здесь нельзя без лица. Маска - мой главный аксессуар. Без неё не просто страшно, а физически больно. Воздух обжигает рубцы, а взгляды прохожих словно раскалённые иглы. По утрам ещё один ритуал - грим. Я научился накладывать плотные силиконовые составы, чтобы сгладить бугристый рельеф под тканью маски. Это долго, муторно и унизительно, но без этого я не смог бы выйти на улицу. Моя цель спрятаться, исчезнуть в толпе большого города и найти. Найти хоть какую-нибудь зацепку, след, который приведёт меня к тем, кто решил, что моя семья - расходный материал. Именно поэтому, вопреки всякой логике, я подал документы в академию LSSD. В моей изуродованной паранойей логике это имеет смысл кто будет искать беглеца в рядах полиции? А доступ к базам, к информации… это шанс. Крошечный, призрачный, но шанс. Я понимаю абсурдность, человек с моим прошлым, с моим лицом, пытается надеть форму, но я уже не человек. Я функция. Функция выживания и мести. Каждый день я живу в состоянии повышенной готовности. Шум машины за окном - это не шум, это потенциальная угроза. Незнакомец у подъезда - не сосед, а возможный наблюдатель. Я не сплю, я дежурю. Моя новая жизнь - это перманентная война с невидимым врагом и с самим собой. И я проигрываю в обеих. В Лос-Сантосе я начал вести дневник. Пишу от руки, корявым почерком, потому что пальцы плохо слушаются. Пишу о своих днях, о страхах, о снах. Во сне я часто вижу Катю и Аню. Они стоят на другом берегу реки, а я не могу перейти. Иногда мне снится, что я снова в лаборатории, и мне вводят сыворотку, а я кричу, но звука нет. Просыпаюсь в холодном поту. Маска прилипает к лицу, и я с трудом отдираю ее. Моя квартира - это не только арсенал. Это лабиринт из коробок с вещами, которые я не могу выбросить. Старые фотографии, книги по тактике, даже какой-то старый свитер Анны. Он до сих пор пахнет её духами. Я не знаю, зачем храню это. Может, чтобы напоминать себе, что я когда-то был человеком. А еще я начал замечать, что забываю простые вещи. Иногда не могу вспомнить, что ел на завтрак. Или путаю дни. Врач сказал бы, что это ПТСР. Я же думаю, что это мой мозг медленно отключается. Как компьютер, который слишком долго работал. Я не боюсь смерти. Я боюсь, что сойду с ума раньше. Поэтому я и пытаюсь попасть в полицию. Мне нужна структура, нужен порядок. Как у отца. Мне нужен кто-то, кто будет говорить мне, что делать. Потому что сам я уже не могу.
8. Итоги биографии:
В биографии есть момент указания про линзы, но так как мест нет, в итоги не вписываю
1. Oskar Krasnodarskiy – может носить грим [№46] в гос. структурах. (Обязательно одобрение лидера фракции и пометка в медицинской карте) (Скрывается маской при исполнении).
2. Oskar Krasnodarskiy – может носить маску в гос. структурах. (Обязательно одобрение лидера фракции и пометка в медицинской карте, исключение GOV).
3. Oskar Krasnodarskiy – может коллекционировать оружие. (Даёт возможно получить лицензию коллекционера в Government) (Не даёт право сливать склад/нарушать правила проекта/сервера)
Имя: Oskar Krasnodarskiy
Пол: Мужской
Возраст: 47
Дата рождения: 14.12.1979
2. Внешние признаки:
Внешние признаки:
Паспорт:
(фотка старая, так как мой персонаж забанен нету возможности сфоткать новую, но айди идентификатор тот же)
Национальность: Русский
Рост: 183
Цвет волос: Черный
Цвет глаз: Зеленые
Телосложение: Спортивное
Татуировки: есть
3. Родители:
Отец Альберт:
Был не просто военным лётчиком - он был воплощением идеи долга, вылитой в плоть и кровь. Я помню не его улыбку, а спину, всегда прямую, как стена.. Он говорил мало, но каждое слово имело вес свинца. Его любовь была не объятиями, а уроками. В десять лет он не купил мне велосипед, а привёл на стрельбище и вложил в руки малокалиберную винтовку. "Дрожишь? Дрожь - это предательство тела. Учись ей командовать". Его похвала была скупой, молчаливый кивок, когда я впервые попал в десятку. Его мир был чёрно-белым, если есть приказ, есть и выполнение, есть слабость и есть сила. Он погиб, когда мне был 21 год. Его самолёт пропал над Атлантикой. В официальной бумаге стояло "техническая неисправность". Но я видел, как он проверял технику. Он бы не сел в неисправную машину. Эта смерть, холодная и безликая, как отчёт, стала первым трещиной в моём мире. Я понял, что система, которой он служил, может просто стереть человека, не оставив ответов.
Мать Оксана:
Всегда существовала в тени отца. Добрая, тихая женщина с вечно усталыми глазами врача-терапевта. Она выросла в семье врачей и мечтала стать хирургом, но ее отец считал, что женщине не место в операционной. Она стала терапевтом. И каждый вечер, после работы, она садилась с медицинскими журналами, перечитывала статьи по хирургии. Она никогда не говорила об этом, но я видел. Она была как тлеющий уголек: снаружи пепел, внутри огонь. После смерти отца огонь погас. Она была между его железной волей и моим детским непослушанием. После его гибели что-то в ней сломалось окончательно. Не громко, не истерично, тихо, как гаснет лампочка. Она ушла в работу, в свои медицинские книжки, в тихие вечера у телевизора. Наши редкие звонки теперь ритуал: "Как здоровье?" - "Нормально." - "Деньги есть?" - "Хватает." - "Береги себя." - "И ты.". Говорить о боли, о потере, о том пустом месте, которое осталось после отца, мы не умеем. Она живёт в прошлом, а я в кошмарах настоящего. Мои шрамы и глаза стали бы для неё последним ударом, поэтому я держу дистанцию. Это мой способ, как ни странно, позаботиться о ней.
4. Детство:
Детство - это бесконечные переезды, запах новых обоев и чувство, что ты вечно чужой. Друзей не было, зачем, если через год опять уезжать? Моими друзьями стали винтовка отца и тишина. В 10 лет он впервые взял меня на стрельбище. Помню, как дрожали руки, а приклад бил по плечу. "Не дыши, целься в суть", сказал отецц. Я целился. Попал. Он кивнул. Это был мой первый и последний способ говорить с ним на одном языке. Школу закончил без проблем, зато знал, как за минуту разобрать полуавтомат. Моё детство измерялось не годами, а километрами железной дороги. Мы вечно переезжали: гарнизон под Воронежем, потом под Читой, потом обратно в Краснодар. Друзья были временными явлениями, как узоры на зимнем стекле, появились и растаяли. Моим постоянным спутником было чувство чужеродности. Школа была полем боя, где я всегда был новым рекрутом. Я научился не привязываться, не выделяться, быть тихим и наблюдательным. Единственным якорем был распорядок, который устанавливал отец. Подъём в шесть, зарядка, учёба. Развлечения? Разборка-сборка оружия на время. Чтение? Мемуары полководцев и технические мануалы. Я завидовал одноклассникам, которые болтали о музыке и девчонках. Мои подростковые бунты были микроскопическими: однажды я прогулял дополнительные занятия по баллистике и пошёл в кино. Смотрел какой-то американский боевик, чувствуя себя предателем. Вечером отец ничего не сказал. Он просто положил передо мной неразобранный пистолет ПМ и посмотрел на часы. Я сделал всё за две минуты. Его молчание было страшнее любой взбучки. В 16 лет я впервые напился с такими же армейскими детьми. Нас вырвало в кустах у казармы, и мы хохотали сквозь слёзы, чувствуя себя на пять минут свободными. На утро я отходил с дикой головной болью и твёрдым знанием: мой путь предопределён. Бегство невозможно.
5. Образование:
Ростовское высшее военное командное училище ракетных войск стало продолжением детства, только в усиленном режиме. Это было не место для поиска себя, это был конвейер по производству офицеров. Я преуспевал в точных науках: тактика, радиодело, устройство сложных систем. Мозг воспринимал это как пазл, мне нравилось находить, как всё сходится. Но душа медленно угасала. Я видел, как сокурсники либо слепо впитывали идеологию, либо цинично строили карьеру. Я не мог ни то, ни другое. Гибель отца, на последнем курсе, была точкой невозврата. Если такой человек, эталон службы, может бесследно исчезнуть по воле «неисправности, то что стоит вся эта система? Что стоит моя будущая присяга? Я с отличием защитил диплом. Моя работа о живучести командных пунктов была признана лучшей на потоке. Мне предлагали распределение в перспективные войска. А я подал рапорт об увольнении. Помню лицо начальника курса, смесь непонимания и брезгливости. "Ломаешь карьеру, мальчик. Куда ты без системы?" Я не знал, куда. Но я знал, что оставаться - значит согласиться с тем, что жизнь моего отца не стоила и строчки правды. Я ушёл на гражданку с кейсом полным знаний, которые не знал, куда приложить, и с пустотой внутри.
6. Взрослая жизнь:
Гражданская жизнь встретила меня Москвой и её холодным бетонным безразличием. Путь в силовые структуры был закрыт моим же решением об увольнении. Оставался частный сектор. ЧОП "Бастион-М" стал моей новой школой. Здесь ценность имел не устав, а результат. Я охранял нефтяников, банкиров, западных консультантов. Научился чувствовать город как поле боя, точки угрозы, маршруты отхода, слепые зоны. Полюбил английский - не за грамматику, а за возможность уловить нюанс в словах подопечного, запах страха. Получил пулю в предплечье, прикрывая клиента. Боль была острой и ясной, почти очищающей. Тогда же началась моя коллекция. Первый экспонат Walther P38 был подарком. Потом появился Colt 1911 с ручной гравировкой. Каждый ствол в моей коллекции напоминал мне о каком-то моменте, когда я сделал выбор. Выбор в пользу долларов, в пользу приказа, в пользу молчания. Эти оружия были не просто железом, а историей, уроком. Я изучал их биографии, как историк, чистил, как хирург. Это стало моей отдушиной, способом сохранить связь с миром, который я понимал миром механики, причины и следствия. Однажды мне предложили сделку с дьяволом. Через клиента, связанного с фармакологическим гигантом "Neovita". Шёл закрытый военно-биомедицинский проект "Аргонавт". Искали испытуемых с идеальной физиологией и стрессоустойчивостью для тестов регенеративных сывороток и нейро-имплантов. Деньги были огромными. А я… я всё ещё верил, что технология может дать преимущество, сделать меня лучше, неуязвимее. Я согласился. Три месяца в подземном комплексе под Звенигородом стали адом медленных изменений. Инъекции, вызывавшие жгучую боль в костях. Капельницы, после которых мир на сутки терял цвета. Сенсорная депривация, в которой рождались голоса. Результат был частичным, зрение стало нечеловечески острым в сумерках, реакция молниеносной, но была цена. Мои глаза изменились. Цвет радужки выцвел до тёмно-стального, почти черного оттенка. Свет стал резать. Врачи разводили руками: "Необратимый побочный эффект. Адаптируйтесь". Проект свернули. Мне выплатили деньги и настоятельно рекомендовали забыть. Я купил квартиру и первые серьёзные тёмные очки. Эти неестественные глаза стали моей первой невидимой маской. Следующие годы жизни я пытался построить нормальную жизнь на шатком фундаменте. Женился на Екатерине, тихой женщине-искусствоведе, которая видела во мне загадку, а не проект. Родилась дочь Анна. Я открыл школу безопасности для корпораций. Коллекция оружия росла, превратившись в легальный, документированный музей. Снаружи успех, а внутри я медленно сходил с ума. По ночам мне снились огни лаборатории. Я просыпался и часами смотрел в зеркало на эти чужие, темные глаза. Стал параноиком. Ставил датчики движения в квартире, проверял машину на "жучки". Катя смотрела на меня с жалостью и страхом. Аня спрашивала: "Папа, почему у тебя такие холодные глаза?". Я не знал, что ответить. Потом пришёл 2019-й.
2 происшествия:
Сирия. Консультационный контракт с одной из ЧВК. Колонна, дорога в пустыне. Тишина, звенящая в ушах. И потом ад. Взрыв фугаса под головной машиной. Огненный шар, поглотивший всё. Я не чувствовал боли, только невероятный жар, а потом леденящий холод. Ожоги третьей степени на лице, шее, руках. Полгода в искусственной коме, где мне снились крики жены и дочки. Два года реабилитации, десятки операций. Врачи спасли жизнь, но не лицо. Руки стали когтистыми, кожа на лице - бугристой маской.
Москва. Сообщение от соседа. В моей московской квартире взрыв бытового газа. Екатерина и Анна погибли на месте. Следствие длилось неделю. Вердикт: "Взрыв из-за неисправности газовой колонки". Такая же неисправность, как у отца. Я, с обожжёнными легкими, не мог даже кричать. Я просто лежал и смотрел этими темными глазами в потолок. Это не было совпадением. Это было сообщение. Мне стерли всё. Прошлое, настоящее, будущее. Оставили только эту обгоревшую оболочку и глаза, чтобы я всегда видел, во что меня превратили.
7. Настоящее время:
Лос-Сантос - это не новый старт. Это последнее пристанище. Я приехал сюда с единственным чемоданом и грузом вины, который тяжелее любого оружия. Город встречает меня своим ярким, крикливым безразличием. Я снимаю комнату на Ричмане, комнату с запахом сырости и отчаяния. Она медленно превращается в арсенал и мастерскую. Моя коллекция - единственное, что связывает меня с прошлойй жизнью. Я достаю стволы, разбираю их до винтика, смазываю, собираю. Это медитативный ритуал. Руки, покрытые шрамами, помнят каждое движение. В этой механической точности есть покой. Но жить здесь нельзя без лица. Маска - мой главный аксессуар. Без неё не просто страшно, а физически больно. Воздух обжигает рубцы, а взгляды прохожих словно раскалённые иглы. По утрам ещё один ритуал - грим. Я научился накладывать плотные силиконовые составы, чтобы сгладить бугристый рельеф под тканью маски. Это долго, муторно и унизительно, но без этого я не смог бы выйти на улицу. Моя цель спрятаться, исчезнуть в толпе большого города и найти. Найти хоть какую-нибудь зацепку, след, который приведёт меня к тем, кто решил, что моя семья - расходный материал. Именно поэтому, вопреки всякой логике, я подал документы в академию LSSD. В моей изуродованной паранойей логике это имеет смысл кто будет искать беглеца в рядах полиции? А доступ к базам, к информации… это шанс. Крошечный, призрачный, но шанс. Я понимаю абсурдность, человек с моим прошлым, с моим лицом, пытается надеть форму, но я уже не человек. Я функция. Функция выживания и мести. Каждый день я живу в состоянии повышенной готовности. Шум машины за окном - это не шум, это потенциальная угроза. Незнакомец у подъезда - не сосед, а возможный наблюдатель. Я не сплю, я дежурю. Моя новая жизнь - это перманентная война с невидимым врагом и с самим собой. И я проигрываю в обеих. В Лос-Сантосе я начал вести дневник. Пишу от руки, корявым почерком, потому что пальцы плохо слушаются. Пишу о своих днях, о страхах, о снах. Во сне я часто вижу Катю и Аню. Они стоят на другом берегу реки, а я не могу перейти. Иногда мне снится, что я снова в лаборатории, и мне вводят сыворотку, а я кричу, но звука нет. Просыпаюсь в холодном поту. Маска прилипает к лицу, и я с трудом отдираю ее. Моя квартира - это не только арсенал. Это лабиринт из коробок с вещами, которые я не могу выбросить. Старые фотографии, книги по тактике, даже какой-то старый свитер Анны. Он до сих пор пахнет её духами. Я не знаю, зачем храню это. Может, чтобы напоминать себе, что я когда-то был человеком. А еще я начал замечать, что забываю простые вещи. Иногда не могу вспомнить, что ел на завтрак. Или путаю дни. Врач сказал бы, что это ПТСР. Я же думаю, что это мой мозг медленно отключается. Как компьютер, который слишком долго работал. Я не боюсь смерти. Я боюсь, что сойду с ума раньше. Поэтому я и пытаюсь попасть в полицию. Мне нужна структура, нужен порядок. Как у отца. Мне нужен кто-то, кто будет говорить мне, что делать. Потому что сам я уже не могу.
8. Итоги биографии:
В биографии есть момент указания про линзы, но так как мест нет, в итоги не вписываю
1. Oskar Krasnodarskiy – может носить грим [№46] в гос. структурах. (Обязательно одобрение лидера фракции и пометка в медицинской карте) (Скрывается маской при исполнении).
2. Oskar Krasnodarskiy – может носить маску в гос. структурах. (Обязательно одобрение лидера фракции и пометка в медицинской карте, исключение GOV).
3. Oskar Krasnodarskiy – может коллекционировать оружие. (Даёт возможно получить лицензию коллекционера в Government) (Не даёт право сливать склад/нарушать правила проекта/сервера)
Последнее редактирование:
