- Автор темы
- #1
Имя, фамилия: Akkiemi Embers
Возраст и дата рождения: 25 лет, 15.07.2001
Личное фото: (прикреплено)
Пол: Мужской
Описание внешнего вида:
Akkiemi Embers - мужчина, 25 лет, рост 180 см, вес 65 кг, имеет спортивное телосложение. Глаза его залиты чернилами черного цвета при этом частично сохранив зрение. Макияж закрывающий его синяки под глазами. На его лице имеются линии на спике носа, шрам рассекающий половину лба, линия от подбородка до губ, шрам на губах, поцелуй на левой щеке, пять звезд на лбу, пики на правой щеке которые перекрывает паук, и ветка вдоль левого глаза
Детство (0-12 лет)
Акиеми родился в Лос-Сантосе под утро, когда город шумит сиренами, а чайки дерутся за объедки у «Бургер-Шота». Только в их маленькой квартире на Веспуччи было тихо и пахло корицей. Семья была из тех, кого называют «порядочными». Мать работала администратором в спа-салоне, отец — водителем автобуса по маршруту до Сэнди-Шорс. Никаких криминальных связей, никаких разборок. Обычная жизнь за железной дверью и двумя замками.
В детстве Акиеми был спокойным, даже чересчур. Пока соседские пацаны воровали шоколадки в круглосуточном магазине, он сидел дома и раскрашивал комиксы. Мать часто целовала его в щеку перед уходом на смену, оставляя яркий след помады, и говорила с улыбкой: «Это твоя броня. С ней ничего плохого не случится». Он злился, вытирал щеку рукавом, но запоминал.
Когда ему стукнуло двенадцать, его мир покачнулся. Отца уволили, и в доме поселилось напряжение. Мать уставала на двух работах и больше не красила губы. Акиеми впервые почувствовал себя беспомощным. Он хотел вернуть ту «броню», хотел, чтобы у него было что-то постоянное в этом меняющемся городе.
Однажды вечером он зашёл в сомнительную подворотню на бульваре Дель-Перро. Там, в пропахшем краской гараже, знакомый парень старшего брата одноклассника бил татуировки за полцены. Акиеми отдал все деньги, что копил на новую игру. Было больно и страшно, машинка жужжала, как бормашина дантиста. Но он попросил набить на левой щеке контур губ — точь-в-точь как тот мамин поцелуй, только красной тушью и навсегда.
Домой он вернулся с воспалённой кожей и сердцем в пятках. Когда мать увидела тату, она не закричала. Она просто села на стул и заплакала тихо-тихо. «Зачем же ты себя портишь? Ты же у меня хороший». Акиеми стоял красный от стыда и не мог объяснить, что эта маленькая чёрная отметина на ключице — не тюремная наколка, а его личный оберег. Напоминание о том, что в этом Лос-Сантосе, полном фальшивых улыбок, у него когда-то была самая настоящая любовь — мамина помада на щеке.
Детство на этом закончилось. Ему было двенадцать, и у него был первый шрам, который он выбрал сам.
Юность (12-17 лет)
К двенадцати годам Акиеми уже понял: татуировка-поцелуй на щеке не сделала его крутым. Она сделала его странным. В новой школе «Дэвис Хай» на него косились: одет чисто, говорит вежливо, но на левой щеке чернеет наколка. Учителя считали его тихоней с двойным дном, а сверстники — маменькиным сынком, который пытается косить под бандита.
Акиеми пытался быть незаметным. Он всё так же помогал матери с сумками и делал уроки под звуки выстрелов где-то в районе Строберри. Но Лос-Сантос — город, где тишина не спасает. В четырнадцать лет он впервые столкнулся с уличной жестокостью не через новости, а лично.
После уроков он шёл домой через аллею за автомастерской. Там стояли трое парней постарше с Гроув-стрит. Им было скучно, а Акиеми с его аккуратной стрижкой и татуировкой «как у девчонки» показался идеальной мишенью. Сначала просто толкали и обзывали. Потом старший, парень по кличке Ди-Лок, решил «проверить, из чего сделан этот чистюля».
— Носишь метку, а драться не умеешь, — усмехнулся он и без предупреждения ударил Кеми головой в лицо. Хрустнула переносица, кровь залила белую футболку. Акиеми упал, а Ди-Лок для верности пнул его по лицу ещё раз, рассекая нижнюю губу и кожу подбородка краем своего тяжёлого ботинка.
Акиеми не дрался в ответ. Он лежал, свернувшись в клубок, и считал секунды, пока они не ушли, смеясь. До дома он добирался окольными путями, пряча лицо. Мать, увидев его, снова плакала. Отец хотел идти разбираться, но Акиеми остановил его: «Не надо. Само заживёт».
Зажило. Но остались отметины. Тонкий белый шрам на спике носа напоминал о том, что гордость иногда ломается быстрее кости. А неровный шрам, идущий от подбородка вверх к нижней губе, стал его новой визитной карточкой. Врач в бесплатной клинике наложил швы криво — сказались трясущиеся руки интерна и нежелание возиться с «очередным уличным».
К семнадцати годам Акиеми перестал быть тихоней. Нет, он не пошёл в банду. Он записался в секцию бокса в подвале спортзала на Веспуччи. Шрам на носу теперь морщился, когда он бил по груше. Шрам у губы натягивался в кривой усмешке.
Люди на улице теперь смотрели на него иначе. Тату-поцелуй, перебитый нос и рассечённая губа создавали странный образ: не то романтик, не то головорез. Но сам Акиеми знал правду. Эти шрамы были напоминанием о самой важной драке — той, в которой он не дал сдачи, но после которой начал учиться стоять на ногах. Юность в Лос-Сантосе не прощает мягкости, и его лицо теперь было лучшим тому доказательством.
Молодость (18-25 лет)
В восемнадцать лет Акиеми покинул отчий дом на Веспуччи. Не со скандалом — тихо. Просто собрал сумку, поцеловал мать в щёку и сказал, что нашёл работу в мастерской на востоке города. Он врал. Никакой мастерской не было. Была крошечная каморка над прачечной в районе Строберри и желание доказать себе, что он не тот забитый пацан, которого пнули лицом в асфальт в четырнадцать.
Первые годы были голодными. Акиеми перебивался случайными заработками: разгружал фуры в порту, подрабатывал механиком в гаражах у «Миррор Парк», даже стриг газоны в богатом районе Вайнвуд. Он держался подальше от банд, но Лос-Сантос — тесный город. Однажды вечером в баре «Тевкила-ля» на бульваре Дель-Перро его узнали. Те самые парни с Гроув-стрит, только теперь уже не подростки, а матёрые бойцы. Ди-Лок, тот самый, что сломал ему нос в школе, сидел за бильярдным столом и лыбился.
— Гляньте, чистюля вернулся. И всё с той же бабской наколкой, — он ткнул пальцем в сторону ключицы Акиеми.
Акиеми к тому времени два года ходил в боксёрский зал. Он уже не был тем мальчиком, что сворачивается в клубок. Когда Ди-Лок подошёл и толкнул его в плечо, Акиеми ответил. Быстро, коротко, без предупреждения. Один удар в челюсть — и Ди-Лок рухнул на грязный пол.
Но это был не конец, а начало.
Друзья Ди-Лока выволокли Акиеми на задний двор. Их было четверо. Били долго и методично. Старший из них, парень с наколотыми пиковыми тузами на костяшках, достал нож. Он не собирался убивать — только «украсить», чтобы Кеми навсегда запомнил своё место.
Первым делом он провёл кончиком лезвия вдоль левого глаза — от внешнего уголка к виску. Тонкий, извилистый порез, похожий на голую ветку дерева. Акиеми не кричал, только зажмурился от хлынувшей крови.
Потом тот же парень приставил нож к правой щеке и резкими движениями вырезал две пики — символ, который на языке улиц означал, что носитель «помечен» и не может претендовать на уважение. Это было клеймо аутсайдера.
А под конец в ход пошла самодельная тату-машинка, которую один из нападавших носил с собой. Акиеми прижали к мусорному баку и набили на лбу пять звёзд — криво, наспех, разрывая кожу. На тюремном жаргоне это означало «стукач» или «крыса». Хотя Акиеми никого не сдавал, им было плевать. Им нужен был живой пример того, что бывает с теми, кто даёт сдачи.
Он очнулся в канаве у шоссе под утро. Лицо запеклось коркой крови. До дома он шёл пешком три часа, прячась в тенях. Мать, увидев его через неделю, просто поседела.
К двадцати пяти годам Акиеми больше не пытался свести эти отметины. Он устроился механиком в забытый богом сервис на шоссе Сеньора и редко появлялся в городе. Люди шарахались от него, принимая за отсидевшего уголовника. А он просто молча чинил двигатели и слушал радио.
Его молодость закончилась в двадцать один год на заднем дворе бара. С тех пор он жил с лицом, которое кричало громче любых слов: «Этот парень видел дно Лос-Сантоса и выплыл».
Настоящее время (25 лет)
В двадцать пять лет Акиеми превратился в человека, на которого оглядывались даже бывалые бандиты с Гроув-стрит. Не потому, что он стал опасным. Потому, что его лицо рассказывало историю, которую никто не хотел бы пережить сам.
Он по-прежнему работал механиком. Жил один. Пил дешёвое пиво. Ни с кем не говорил о прошлом. Но Ти-Ти, младший брат покойного Ди-Лока, не мог забыть унижения. Меченый парень с поцелуем на щеке избил его в переулке и спас какую-то официантку. Это жгло сильнее ножа.
Ти-Ти ждал почти год.
Поздним вечером Акиеми возвращался из мастерской. У подъезда его ждали. Пятеро. Без разговоров накинули мешок на голову и затолкали в фургон. Он очнулся в сыром подвале где-то в Ла-Пуэрте. Руки связаны за спиной. Во рту вкус крови. Ти-Ти сидел перед ним на перевёрнутом ящике и вертел в руках опасную бритву.
— Ты думал, что всё закончилось? — усмехнулся он. — Ты просто ходячий труп, который забыл упасть. Я исправлю это.
Сначала он взялся за лоб. Акиеми держали двое. Ти-Ти медленно, с наслаждением провёл лезвием прямо по середине лба. Кожа разошлась, как переспелый плод. Кровь залила глаза. Этот шрам остался навсегда — глубокий, рваный, перечеркнувший старые пять звёзд.
Потом он схватил Акиеми за подбородок и резким движением рассёк губы. Акиеми закричал, но звук вышел булькающим, утонувшим в крови. Теперь его улыбка навсегда стала кривой и пугающей.
Но Ти-Ти не закончил. Он хотел уничтожить не только лицо, но и душу.
— Ты смотрел на меня как на мусор, — прошипел он. — Больше не посмотришь.
Двое держали голову Акиеми, запрокинув её назад. Ти-Ти достал шприц, наполненный густыми чёрными чернилами — теми самыми, что используют для дешёвых татуировок в подворотнях. Игла вошла в уголок левого глаза. Адская боль взорвалась в черепе. Чернила растеклись под роговицей, заливая белок густой тьмой. Акиеми заорал так, что сорвал голос. Потом правый глаз. Та же процедура. Та же агония.
Он потерял сознание.
Очнулся в канаве у шоссе Сеньора. Утро. Солнце слепило, но он почти не видел света. Мир превратился в мутные тени. Чернила не убили зрение полностью, но сделали его глаза чёрными, жуткими, как у демона из дешёвого фильма ужасов. Белков больше не было. Только тьма, в которой плавали едва различимые зрачки.
Он добирался до города три дня. Прятался в кустах, пил из луж, жрал объедки. Когда вошёл в круглосуточную аптеку на Веспуччи, продавщица закричала и нажала тревожную кнопку.
Выжил он чудом. Знакомый фельдшер, которому Акиеми когда-то бесплатно чинил машину, обработал раны и сказал правду: зрение останется, а чернила из глаз вывести невозможно. Это навсегда.
Через месяц, когда шрамы затянулись, Акиеми пришёл в тату-салон к старому байкеру. Тому самому, что перекрывал шрамы отчаявшимся. Он сел в кресло и указал на пики на правой щеке.
— Убери это, — прохрипел он. Голос после той ночи так и не восстановился.
Мастер работал молча. Четыре часа. На месте позорных пик раскинул лапы чёрный паук. Грубый, агрессивный, с толстыми линиями. Его тело легло точно в центр, а лапы разбежались по щеке, будто закрывая лицо от мира.
Теперь, в двадцать пять, Акиеми выглядел как персонаж ночного кошмара. Шрам через весь лоб, рассечённые губы, паук на правой щеке, ветка у глаза, чёрные глазницы без белков и старый поцелуй на щеке. Люди отводили взгляд. Бандиты крестились. Дети плакали.
Он вернулся в свою мастерскую. Научился работать на ощупь и по памяти. Моторы не требуют зрения, они требуют слуха и рук. А руки у него остались прежними — золотыми.
Акиеми не мстил. Он просто ждал. Паук на его щеке плёл невидимую паутину. И где-то в этой паутине уже запутался Ти-Ти. Просто тот ещё не знал об этом.
Итог
Akkiemi Embers может находиться и работать в государственных структурах, не скрывая шрамы на лице, используя грим, глаза залитые чернилами и татуировки, включая татуировку на лице, так как данные особенности имеют логичное происхождение, не влияют на его психическое и физическое состояние и не ограничивают его профессиональную пригодность.
Возраст и дата рождения: 25 лет, 15.07.2001
Личное фото: (прикреплено)
Пол: Мужской
Описание внешнего вида:
Akkiemi Embers - мужчина, 25 лет, рост 180 см, вес 65 кг, имеет спортивное телосложение. Глаза его залиты чернилами черного цвета при этом частично сохранив зрение. Макияж закрывающий его синяки под глазами. На его лице имеются линии на спике носа, шрам рассекающий половину лба, линия от подбородка до губ, шрам на губах, поцелуй на левой щеке, пять звезд на лбу, пики на правой щеке которые перекрывает паук, и ветка вдоль левого глаза
Детство (0-12 лет)
Акиеми родился в Лос-Сантосе под утро, когда город шумит сиренами, а чайки дерутся за объедки у «Бургер-Шота». Только в их маленькой квартире на Веспуччи было тихо и пахло корицей. Семья была из тех, кого называют «порядочными». Мать работала администратором в спа-салоне, отец — водителем автобуса по маршруту до Сэнди-Шорс. Никаких криминальных связей, никаких разборок. Обычная жизнь за железной дверью и двумя замками.
В детстве Акиеми был спокойным, даже чересчур. Пока соседские пацаны воровали шоколадки в круглосуточном магазине, он сидел дома и раскрашивал комиксы. Мать часто целовала его в щеку перед уходом на смену, оставляя яркий след помады, и говорила с улыбкой: «Это твоя броня. С ней ничего плохого не случится». Он злился, вытирал щеку рукавом, но запоминал.
Когда ему стукнуло двенадцать, его мир покачнулся. Отца уволили, и в доме поселилось напряжение. Мать уставала на двух работах и больше не красила губы. Акиеми впервые почувствовал себя беспомощным. Он хотел вернуть ту «броню», хотел, чтобы у него было что-то постоянное в этом меняющемся городе.
Однажды вечером он зашёл в сомнительную подворотню на бульваре Дель-Перро. Там, в пропахшем краской гараже, знакомый парень старшего брата одноклассника бил татуировки за полцены. Акиеми отдал все деньги, что копил на новую игру. Было больно и страшно, машинка жужжала, как бормашина дантиста. Но он попросил набить на левой щеке контур губ — точь-в-точь как тот мамин поцелуй, только красной тушью и навсегда.
Домой он вернулся с воспалённой кожей и сердцем в пятках. Когда мать увидела тату, она не закричала. Она просто села на стул и заплакала тихо-тихо. «Зачем же ты себя портишь? Ты же у меня хороший». Акиеми стоял красный от стыда и не мог объяснить, что эта маленькая чёрная отметина на ключице — не тюремная наколка, а его личный оберег. Напоминание о том, что в этом Лос-Сантосе, полном фальшивых улыбок, у него когда-то была самая настоящая любовь — мамина помада на щеке.
Детство на этом закончилось. Ему было двенадцать, и у него был первый шрам, который он выбрал сам.
Юность (12-17 лет)
К двенадцати годам Акиеми уже понял: татуировка-поцелуй на щеке не сделала его крутым. Она сделала его странным. В новой школе «Дэвис Хай» на него косились: одет чисто, говорит вежливо, но на левой щеке чернеет наколка. Учителя считали его тихоней с двойным дном, а сверстники — маменькиным сынком, который пытается косить под бандита.
Акиеми пытался быть незаметным. Он всё так же помогал матери с сумками и делал уроки под звуки выстрелов где-то в районе Строберри. Но Лос-Сантос — город, где тишина не спасает. В четырнадцать лет он впервые столкнулся с уличной жестокостью не через новости, а лично.
После уроков он шёл домой через аллею за автомастерской. Там стояли трое парней постарше с Гроув-стрит. Им было скучно, а Акиеми с его аккуратной стрижкой и татуировкой «как у девчонки» показался идеальной мишенью. Сначала просто толкали и обзывали. Потом старший, парень по кличке Ди-Лок, решил «проверить, из чего сделан этот чистюля».
— Носишь метку, а драться не умеешь, — усмехнулся он и без предупреждения ударил Кеми головой в лицо. Хрустнула переносица, кровь залила белую футболку. Акиеми упал, а Ди-Лок для верности пнул его по лицу ещё раз, рассекая нижнюю губу и кожу подбородка краем своего тяжёлого ботинка.
Акиеми не дрался в ответ. Он лежал, свернувшись в клубок, и считал секунды, пока они не ушли, смеясь. До дома он добирался окольными путями, пряча лицо. Мать, увидев его, снова плакала. Отец хотел идти разбираться, но Акиеми остановил его: «Не надо. Само заживёт».
Зажило. Но остались отметины. Тонкий белый шрам на спике носа напоминал о том, что гордость иногда ломается быстрее кости. А неровный шрам, идущий от подбородка вверх к нижней губе, стал его новой визитной карточкой. Врач в бесплатной клинике наложил швы криво — сказались трясущиеся руки интерна и нежелание возиться с «очередным уличным».
К семнадцати годам Акиеми перестал быть тихоней. Нет, он не пошёл в банду. Он записался в секцию бокса в подвале спортзала на Веспуччи. Шрам на носу теперь морщился, когда он бил по груше. Шрам у губы натягивался в кривой усмешке.
Люди на улице теперь смотрели на него иначе. Тату-поцелуй, перебитый нос и рассечённая губа создавали странный образ: не то романтик, не то головорез. Но сам Акиеми знал правду. Эти шрамы были напоминанием о самой важной драке — той, в которой он не дал сдачи, но после которой начал учиться стоять на ногах. Юность в Лос-Сантосе не прощает мягкости, и его лицо теперь было лучшим тому доказательством.
Молодость (18-25 лет)
В восемнадцать лет Акиеми покинул отчий дом на Веспуччи. Не со скандалом — тихо. Просто собрал сумку, поцеловал мать в щёку и сказал, что нашёл работу в мастерской на востоке города. Он врал. Никакой мастерской не было. Была крошечная каморка над прачечной в районе Строберри и желание доказать себе, что он не тот забитый пацан, которого пнули лицом в асфальт в четырнадцать.
Первые годы были голодными. Акиеми перебивался случайными заработками: разгружал фуры в порту, подрабатывал механиком в гаражах у «Миррор Парк», даже стриг газоны в богатом районе Вайнвуд. Он держался подальше от банд, но Лос-Сантос — тесный город. Однажды вечером в баре «Тевкила-ля» на бульваре Дель-Перро его узнали. Те самые парни с Гроув-стрит, только теперь уже не подростки, а матёрые бойцы. Ди-Лок, тот самый, что сломал ему нос в школе, сидел за бильярдным столом и лыбился.
— Гляньте, чистюля вернулся. И всё с той же бабской наколкой, — он ткнул пальцем в сторону ключицы Акиеми.
Акиеми к тому времени два года ходил в боксёрский зал. Он уже не был тем мальчиком, что сворачивается в клубок. Когда Ди-Лок подошёл и толкнул его в плечо, Акиеми ответил. Быстро, коротко, без предупреждения. Один удар в челюсть — и Ди-Лок рухнул на грязный пол.
Но это был не конец, а начало.
Друзья Ди-Лока выволокли Акиеми на задний двор. Их было четверо. Били долго и методично. Старший из них, парень с наколотыми пиковыми тузами на костяшках, достал нож. Он не собирался убивать — только «украсить», чтобы Кеми навсегда запомнил своё место.
Первым делом он провёл кончиком лезвия вдоль левого глаза — от внешнего уголка к виску. Тонкий, извилистый порез, похожий на голую ветку дерева. Акиеми не кричал, только зажмурился от хлынувшей крови.
Потом тот же парень приставил нож к правой щеке и резкими движениями вырезал две пики — символ, который на языке улиц означал, что носитель «помечен» и не может претендовать на уважение. Это было клеймо аутсайдера.
А под конец в ход пошла самодельная тату-машинка, которую один из нападавших носил с собой. Акиеми прижали к мусорному баку и набили на лбу пять звёзд — криво, наспех, разрывая кожу. На тюремном жаргоне это означало «стукач» или «крыса». Хотя Акиеми никого не сдавал, им было плевать. Им нужен был живой пример того, что бывает с теми, кто даёт сдачи.
Он очнулся в канаве у шоссе под утро. Лицо запеклось коркой крови. До дома он шёл пешком три часа, прячась в тенях. Мать, увидев его через неделю, просто поседела.
К двадцати пяти годам Акиеми больше не пытался свести эти отметины. Он устроился механиком в забытый богом сервис на шоссе Сеньора и редко появлялся в городе. Люди шарахались от него, принимая за отсидевшего уголовника. А он просто молча чинил двигатели и слушал радио.
Его молодость закончилась в двадцать один год на заднем дворе бара. С тех пор он жил с лицом, которое кричало громче любых слов: «Этот парень видел дно Лос-Сантоса и выплыл».
Настоящее время (25 лет)
В двадцать пять лет Акиеми превратился в человека, на которого оглядывались даже бывалые бандиты с Гроув-стрит. Не потому, что он стал опасным. Потому, что его лицо рассказывало историю, которую никто не хотел бы пережить сам.
Он по-прежнему работал механиком. Жил один. Пил дешёвое пиво. Ни с кем не говорил о прошлом. Но Ти-Ти, младший брат покойного Ди-Лока, не мог забыть унижения. Меченый парень с поцелуем на щеке избил его в переулке и спас какую-то официантку. Это жгло сильнее ножа.
Ти-Ти ждал почти год.
Поздним вечером Акиеми возвращался из мастерской. У подъезда его ждали. Пятеро. Без разговоров накинули мешок на голову и затолкали в фургон. Он очнулся в сыром подвале где-то в Ла-Пуэрте. Руки связаны за спиной. Во рту вкус крови. Ти-Ти сидел перед ним на перевёрнутом ящике и вертел в руках опасную бритву.
— Ты думал, что всё закончилось? — усмехнулся он. — Ты просто ходячий труп, который забыл упасть. Я исправлю это.
Сначала он взялся за лоб. Акиеми держали двое. Ти-Ти медленно, с наслаждением провёл лезвием прямо по середине лба. Кожа разошлась, как переспелый плод. Кровь залила глаза. Этот шрам остался навсегда — глубокий, рваный, перечеркнувший старые пять звёзд.
Потом он схватил Акиеми за подбородок и резким движением рассёк губы. Акиеми закричал, но звук вышел булькающим, утонувшим в крови. Теперь его улыбка навсегда стала кривой и пугающей.
Но Ти-Ти не закончил. Он хотел уничтожить не только лицо, но и душу.
— Ты смотрел на меня как на мусор, — прошипел он. — Больше не посмотришь.
Двое держали голову Акиеми, запрокинув её назад. Ти-Ти достал шприц, наполненный густыми чёрными чернилами — теми самыми, что используют для дешёвых татуировок в подворотнях. Игла вошла в уголок левого глаза. Адская боль взорвалась в черепе. Чернила растеклись под роговицей, заливая белок густой тьмой. Акиеми заорал так, что сорвал голос. Потом правый глаз. Та же процедура. Та же агония.
Он потерял сознание.
Очнулся в канаве у шоссе Сеньора. Утро. Солнце слепило, но он почти не видел света. Мир превратился в мутные тени. Чернила не убили зрение полностью, но сделали его глаза чёрными, жуткими, как у демона из дешёвого фильма ужасов. Белков больше не было. Только тьма, в которой плавали едва различимые зрачки.
Он добирался до города три дня. Прятался в кустах, пил из луж, жрал объедки. Когда вошёл в круглосуточную аптеку на Веспуччи, продавщица закричала и нажала тревожную кнопку.
Выжил он чудом. Знакомый фельдшер, которому Акиеми когда-то бесплатно чинил машину, обработал раны и сказал правду: зрение останется, а чернила из глаз вывести невозможно. Это навсегда.
Через месяц, когда шрамы затянулись, Акиеми пришёл в тату-салон к старому байкеру. Тому самому, что перекрывал шрамы отчаявшимся. Он сел в кресло и указал на пики на правой щеке.
— Убери это, — прохрипел он. Голос после той ночи так и не восстановился.
Мастер работал молча. Четыре часа. На месте позорных пик раскинул лапы чёрный паук. Грубый, агрессивный, с толстыми линиями. Его тело легло точно в центр, а лапы разбежались по щеке, будто закрывая лицо от мира.
Теперь, в двадцать пять, Акиеми выглядел как персонаж ночного кошмара. Шрам через весь лоб, рассечённые губы, паук на правой щеке, ветка у глаза, чёрные глазницы без белков и старый поцелуй на щеке. Люди отводили взгляд. Бандиты крестились. Дети плакали.
Он вернулся в свою мастерскую. Научился работать на ощупь и по памяти. Моторы не требуют зрения, они требуют слуха и рук. А руки у него остались прежними — золотыми.
Акиеми не мстил. Он просто ждал. Паук на его щеке плёл невидимую паутину. И где-то в этой паутине уже запутался Ти-Ти. Просто тот ещё не знал об этом.
Итог
Akkiemi Embers может находиться и работать в государственных структурах, не скрывая шрамы на лице, используя грим, глаза залитые чернилами и татуировки, включая татуировку на лице, так как данные особенности имеют логичное происхождение, не влияют на его психическое и физическое состояние и не ограничивают его профессиональную пригодность.
