- Автор темы
- #1
Основная информация
Ф.И.О.: Vitaly Iwadzaki
Пол: Мужской
Возраст: 30 лет
Дата рождения: 17 июня 1973 года
Пол: Мужской
Возраст: 30 лет
Дата рождения: 17 июня 1973 года
Внешные признаки
Национальность: Американец
Рост: 178 см
Вес: 63 кг
Цвет волос: Белые
Цвет глаз: Белые
Телосложение: Крепкое, подтянутое, с выраженной мускулатурой, но без излишней массивности
Татуировки и прочее: На правом плече — маленькая татуировка чёрного ворона, что-то личное, о чём не люблю говорить.
Рост: 178 см
Вес: 63 кг
Цвет волос: Белые
Цвет глаз: Белые
Телосложение: Крепкое, подтянутое, с выраженной мускулатурой, но без излишней массивности
Татуировки и прочее: На правом плече — маленькая татуировка чёрного ворона, что-то личное, о чём не люблю говорить.
Родители
Родился я у Кейдена Ивадзаки, инженера-оптика с японскими корнями, и Элизабет Уилсон, учительницы литературы, которая вечно что-то напевала у плиты. Папа был суровый, но учил меня, как свет играет с линзами, рассказывал про завод, где однажды сделал линзу для телескопа, хотя я половины не понимал. Мама же была из тех, кто зачитывал сказки про ворон, пока я не засыпал, пела индейские песни и учила видеть мир по-другому. Жили мы в Портленде, Орегон, бедновато, так что я с детства штопал свои кеды и радовался, если суп был горячим.
Детство
Детство моё прошло в рабочем районе Портленда, где старые дубы гудели на ветру, а улицы вечно пахли мокрой землёй после дождя. Дом у нас был старый, краска на стенах лупилась, но мама ставила на подоконник герани, красные, как закат, и поливала их каждый вечер, напевая что-то своё, иногда забывая слова и выдумывая на ходу. Каждое утро я просыпался от карканья ворон, считал их из окна, будто это игра, и представлял, что они шпионят для меня, приносят новости из-за облаков. Папа, Кейден, редко трындел про работу на оптическом заводе, но иногда приносил сломанные линзы — я их разбирал, крутил в руках, думал, что могу видеть сквозь стены, строил башни из стёкол на кухонном столе, пока мама не орала: "Убери этот хлам, Виталий!" Она потом смеялась, так что я знал — не всерьёз, и иногда даже помогала мне складывать стёкла в коробку, которую я сам склеил из картона.
Мама любила вечера у камина, особенно зимой, когда в доме пахло дровами, а за окном мела метель. Рассказывала про ворон из японских сказок и индейских легенд — как они видят тайны, связывают живых с мёртвыми, как одна ворона привела деревню к воде, спрятанной в лесу, обманув злых духов. Я слушал, затаив дыхание, и рисовал в тетрадях ворон с горящими глазами или перьями, что переливаются, как бензин на воде. Однажды спросил: "Мам, а вороны умнее нас?" Она хихикнула: "Они видят то, что мы проморгали, сынок, и умеют хранить секреты". Это засело в голове — внешность, мол, не просто морда, а способ сказать что-то без слов, спрятать себя или показать. Я даже нарисовал ворона с человеческим лицом, но мама сказала: "Прекрати чудить, Виталий!" — и подарила новую тетрадь, пахнущую бумагой, где я продолжил рисовать. Иногда я добавлял к рисункам записки, типа "Ворон, который видит всё", и прятал их под подушку, думая, что это магия.
В восемь лет всё полетело к чертям. Мой друг Тобиас, шустрый пацан, с которым мы строили шалаши и носились по дворам, угодил под грузовик. Он был мой напарник — учил лезть на дуб, делился яблоком с дерева, придумал "охоту на тени", где мы прятались за кустами и шёпотом придумывали планы, как будто шпионы. У него была кепка с дыркой, которую он нашёл на помойке, и я до сих пор вижу, как она улетела в тот день, когда его не стало. Мы нашли ржавую цепь в сарае, сделали звонок, чтобы звать друг друга, и он всегда прибегал, если я дёргал за неё. Помню, как мы однажды спрятались в кустах, а он чихнул так громко, что нас нашли соседские собаки, и мы ржали, убегая. После его смерти я замкнулся, шептался с воронами у окна, оставлял им хлеб, спрашивал, видят ли Тобиаса где-то там. Пытался прятать записки под камнем во дворе, думая, что вороны их найдут и отнесут ему. Написал: "Ты где, брат? Я скучаю", засунул под камень, но ворона только склевала хлеб и улетела. Даже пытался сделать бумажный самолётик с запиской, но он застрял в ветках, и я потом плакал, лёжа на траве. Это сломало меня, но и толкнуло искать, как спрятать боль за лицом, чтобы никто не видел, как я тоскую.
В школе из-за белых волос, что достались от мамы, меня дразнили "призраком" и "белой совой". Старшие однажды отобрали бутерброд, заперли в углу, хихикали, пока я не дал одному в нос — потом, правда, сам получил, но зато больше не трогали. Сначала я ревел в туалете, прятался за мусоркой, но потом начал выкручиваться. Замечал, как учительница, мисс Картер, ёжилась, если я смотрел прямо, как пацаны шарахались, если молчал дольше минуты. Стал экспериментировать — надевал папины очки с треснувшей оправой, сутулился, выпрямлялся. В сарае нашёл цветные линзы, надел — зелёные делали меня "милым", синие — "строгим". Записывал на бумажках: "Долго смотрю — боятся, зелёный — как братишка". Это было открытие, и я вцепился в него, как в спасательный круг, проводя часы, разглядывая людей в парке через окно, будто учёный. Однажды даже нарочно пролил сок на рубашку, чтобы посмотреть, как люди отреагируют, — кто-то засмеялся, а кто-то предложил салфетку, и я понял, что даже такие мелочи меняют отношение.
Летом в 10 лет поджёг шину папиной лупой. Хотел проверить, сгорит ли резина, но чуть не спалил забор, и соседи вызвали пожарных, а те орали на папу, пока он не покраснел. Папа орал на меня, но потом показал, как фокусировать свет, дал старую лупу и задачник, сказав: "Думай, прежде чем жечь". Я загорелся оптикой, собирал стёкла, мастерил коробку с вороньими крыльями, мечтал о линзе, чтобы видеть звёзды. В коробке были записки, кусок стекла с реки, ещё тёплый, и пара монет, которые я нашёл у забора. Помню, как однажды уронил эту коробку, и стекло треснуло — я чуть не ревел, но склеил его клеем, который вонял, как бензин. Это спасало от тоски по Тобиасу, давало цель. Пытался говорить с папой, но он гнал: "Уроки сначала!" — и я зубрил физику ночами, пока не засыпал с учебником на лице, а утром находил на нём свои слюни.
В 12 лет начал ловить реакции. Надел шляпу с чердака, старую, воняющую нафталином, — соседка дала печенье и заговорила уважительно, как с взрослым, даже спросила, как дела у мамы. Записывал: "Зелёная рубашка — улыбки, прямой взгляд — отводят глаза". В парке играл с лицом — закрытая улыбка — застенчивый, открытая — наглый. Однажды нарочно уронил монетку, чтобы посмотреть, кто поднимет, — пацанёнок поднял, но сразу убежал, будто я его напугал. В 13 лет подражал голосу папы, и соседский пацан ошалел, спросил, не болен ли я. Это был урок: внешность — не только лицо, но и звук, и я стал пробовать говорить тише, чтобы казаться загадочнее. Ещё начал замечать, как походка меняет дело — если шёл медленно, люди сторонились, а если быстро — улыбались.
В 14 стащил папин фотоаппарат, снимал ворон, учился ловить свет, пока пальцы не затекали. Выставка в школе дала медаль — я чуть не лопнул от гордости, а мама повесила её на стену, рядом с геранью. Снял старуху на рынке — она улыбнулась, дала яблоко, сказала: "Ты далеко пойдёшь, белоголовый". Этот кадр до сих пор висит у меня дома. Фотография стала моим языком, когда слов не хватало, и я мечтал о галерее, где Тобиас бы хлопал с небес. Ещё начал копаться в психологии — в библиотеке нашёл книгу про язык тела, узнал, что взгляд может пугать или успокаивать. На уроке литературы пялился на одноклассника, будто знал его секрет, — он уронил карандаш и покраснел. Это был мой первый контроль через внешность. Рисовал ворон на полях, сочинял про них истории, одну даже маме рассказал — она похвалила, но сказала, что я слишком много думаю о птицах. Помню, как однажды нашёл перо в парке, прилепил его в тетрадь и написал: "Это от Тобиаса".
Мама любила вечера у камина, особенно зимой, когда в доме пахло дровами, а за окном мела метель. Рассказывала про ворон из японских сказок и индейских легенд — как они видят тайны, связывают живых с мёртвыми, как одна ворона привела деревню к воде, спрятанной в лесу, обманув злых духов. Я слушал, затаив дыхание, и рисовал в тетрадях ворон с горящими глазами или перьями, что переливаются, как бензин на воде. Однажды спросил: "Мам, а вороны умнее нас?" Она хихикнула: "Они видят то, что мы проморгали, сынок, и умеют хранить секреты". Это засело в голове — внешность, мол, не просто морда, а способ сказать что-то без слов, спрятать себя или показать. Я даже нарисовал ворона с человеческим лицом, но мама сказала: "Прекрати чудить, Виталий!" — и подарила новую тетрадь, пахнущую бумагой, где я продолжил рисовать. Иногда я добавлял к рисункам записки, типа "Ворон, который видит всё", и прятал их под подушку, думая, что это магия.
В восемь лет всё полетело к чертям. Мой друг Тобиас, шустрый пацан, с которым мы строили шалаши и носились по дворам, угодил под грузовик. Он был мой напарник — учил лезть на дуб, делился яблоком с дерева, придумал "охоту на тени", где мы прятались за кустами и шёпотом придумывали планы, как будто шпионы. У него была кепка с дыркой, которую он нашёл на помойке, и я до сих пор вижу, как она улетела в тот день, когда его не стало. Мы нашли ржавую цепь в сарае, сделали звонок, чтобы звать друг друга, и он всегда прибегал, если я дёргал за неё. Помню, как мы однажды спрятались в кустах, а он чихнул так громко, что нас нашли соседские собаки, и мы ржали, убегая. После его смерти я замкнулся, шептался с воронами у окна, оставлял им хлеб, спрашивал, видят ли Тобиаса где-то там. Пытался прятать записки под камнем во дворе, думая, что вороны их найдут и отнесут ему. Написал: "Ты где, брат? Я скучаю", засунул под камень, но ворона только склевала хлеб и улетела. Даже пытался сделать бумажный самолётик с запиской, но он застрял в ветках, и я потом плакал, лёжа на траве. Это сломало меня, но и толкнуло искать, как спрятать боль за лицом, чтобы никто не видел, как я тоскую.
В школе из-за белых волос, что достались от мамы, меня дразнили "призраком" и "белой совой". Старшие однажды отобрали бутерброд, заперли в углу, хихикали, пока я не дал одному в нос — потом, правда, сам получил, но зато больше не трогали. Сначала я ревел в туалете, прятался за мусоркой, но потом начал выкручиваться. Замечал, как учительница, мисс Картер, ёжилась, если я смотрел прямо, как пацаны шарахались, если молчал дольше минуты. Стал экспериментировать — надевал папины очки с треснувшей оправой, сутулился, выпрямлялся. В сарае нашёл цветные линзы, надел — зелёные делали меня "милым", синие — "строгим". Записывал на бумажках: "Долго смотрю — боятся, зелёный — как братишка". Это было открытие, и я вцепился в него, как в спасательный круг, проводя часы, разглядывая людей в парке через окно, будто учёный. Однажды даже нарочно пролил сок на рубашку, чтобы посмотреть, как люди отреагируют, — кто-то засмеялся, а кто-то предложил салфетку, и я понял, что даже такие мелочи меняют отношение.
Летом в 10 лет поджёг шину папиной лупой. Хотел проверить, сгорит ли резина, но чуть не спалил забор, и соседи вызвали пожарных, а те орали на папу, пока он не покраснел. Папа орал на меня, но потом показал, как фокусировать свет, дал старую лупу и задачник, сказав: "Думай, прежде чем жечь". Я загорелся оптикой, собирал стёкла, мастерил коробку с вороньими крыльями, мечтал о линзе, чтобы видеть звёзды. В коробке были записки, кусок стекла с реки, ещё тёплый, и пара монет, которые я нашёл у забора. Помню, как однажды уронил эту коробку, и стекло треснуло — я чуть не ревел, но склеил его клеем, который вонял, как бензин. Это спасало от тоски по Тобиасу, давало цель. Пытался говорить с папой, но он гнал: "Уроки сначала!" — и я зубрил физику ночами, пока не засыпал с учебником на лице, а утром находил на нём свои слюни.
В 12 лет начал ловить реакции. Надел шляпу с чердака, старую, воняющую нафталином, — соседка дала печенье и заговорила уважительно, как с взрослым, даже спросила, как дела у мамы. Записывал: "Зелёная рубашка — улыбки, прямой взгляд — отводят глаза". В парке играл с лицом — закрытая улыбка — застенчивый, открытая — наглый. Однажды нарочно уронил монетку, чтобы посмотреть, кто поднимет, — пацанёнок поднял, но сразу убежал, будто я его напугал. В 13 лет подражал голосу папы, и соседский пацан ошалел, спросил, не болен ли я. Это был урок: внешность — не только лицо, но и звук, и я стал пробовать говорить тише, чтобы казаться загадочнее. Ещё начал замечать, как походка меняет дело — если шёл медленно, люди сторонились, а если быстро — улыбались.
В 14 стащил папин фотоаппарат, снимал ворон, учился ловить свет, пока пальцы не затекали. Выставка в школе дала медаль — я чуть не лопнул от гордости, а мама повесила её на стену, рядом с геранью. Снял старуху на рынке — она улыбнулась, дала яблоко, сказала: "Ты далеко пойдёшь, белоголовый". Этот кадр до сих пор висит у меня дома. Фотография стала моим языком, когда слов не хватало, и я мечтал о галерее, где Тобиас бы хлопал с небес. Ещё начал копаться в психологии — в библиотеке нашёл книгу про язык тела, узнал, что взгляд может пугать или успокаивать. На уроке литературы пялился на одноклассника, будто знал его секрет, — он уронил карандаш и покраснел. Это был мой первый контроль через внешность. Рисовал ворон на полях, сочинял про них истории, одну даже маме рассказал — она похвалила, но сказала, что я слишком много думаю о птицах. Помню, как однажды нашёл перо в парке, прилепил его в тетрадь и написал: "Это от Тобиаса".
Образование
В школе я втянулся в физику и оптику — папа заложил базу. В библиотеке читал про свет, рисовал ворон на полях, слепил телескоп из линз и картона. Кот соседа его опрокинул, я чуть не ревел, но переделал и увидел луну — это был кайф, как будто я сам её открыл. Учителя хвалили, но я был сам по себе, дружил с книгами. В старших классах втянулся в психологию, написал эссе про глаза как власть. Учитель, мистер Грин, дал книгу по НЛП, и мир перевернулся — я понял, как можно влиять без слов. В 16 копался в папиной мастерской, пробовал линзы — красные вызывали шёпот, синие — доверие. Записывал: "Синие — меньше споров, красные — любопытство". Играл с одеждой — чёрная куртка и синие линзы — загадка, жёлтая футболка с зелёными — открытость. Даже причёску менял, зачёсывал назад — учителя строже, девчонки улыбались, а одна даже записки кидала, пока я не покраснел.
В универе Орегона выбрал психологию и оптику. Дипломная была про визуальные сигналы — эксперименты с линзами, часами сидел в лабе, пока глаза не слезились. В 20 сделал белые №32, они пугали и манили, будто я не из этого мира. Лукас, сосед по комнате, шутил: "Ты призрак, Ивадзаки". На тусовке с линзами меня чаще звали танцевать, но спорить боялись, и я записал: "Белые — власть, но одиночество". Помню, как однажды на вечеринке девчонка сказала, что у меня глаза, как у пришельца, и я весь вечер думал, хорошо это или плохо. Воронья тема росла. Тату на плече — про Тобиаса, делал в забегаловке, мастер болтал про жизнь, пока игла жужжала, и я чуть не уснул от его историй. В мастерской мастерил линзы, доводил №32, сделал футляр из старого дерева, который пах смолой и скрипел, когда открывал.
Мифы дали рассказ про ворона с цветными глазами — профу понравилось, советовал печатать, но я постеснялся, спрятал текст в ящик. Исследования показали: белые линзы дают авторитет. Медитация с вороной в зеркале — я представлял полёт над городом, это давало силу, особенно когда не спал перед экзаменами. Дневник с рисунками — тайна, туда же клеил перья, которые находил, и билеты с концертов, куда ходил с Лукасом. Лукас сказал: "Ты в двух мирах, брат", и я задумался, а ведь правда. Цвет и свет изучал — белый пугал, но чистил. Лампы с барахолки помогли тестам, одну нашёл в куче хлама, она пахла ржавчиной, и я чуть не порезался, пока её чистил. Социология в универе учила про внешность. Опрос показал страх и уважение к линзам. Экспериментировал с одной линзой, снимал себя, написал заметку в журнал — проф предложил стажировку, но я отказался, хотел свободы.
Ещё в универе увлёкся антропологией — ходил на лекции, где рассказывали, как внешность влияла на древних. Сделал доклад про символику ворон в разных культурах, и одногруппники хлопали, хотя я чуть не умер от стыда, стоя у доски. Это дало мне новые идеи для линз — я начал думать, как сделать их не просто цветными, а с узорами, вроде перьев. Пробовал гравировать стекло, но руки дрожали, и я разбил пару линз, пока не плюнул. Зато научился терпению, что потом пригодилось в работе. Ещё начал писать стихи, но никому не показывал — они были про ворон и одиночество, и я их сжёг, когда переезжал, потому что стыдно стало.
В универе Орегона выбрал психологию и оптику. Дипломная была про визуальные сигналы — эксперименты с линзами, часами сидел в лабе, пока глаза не слезились. В 20 сделал белые №32, они пугали и манили, будто я не из этого мира. Лукас, сосед по комнате, шутил: "Ты призрак, Ивадзаки". На тусовке с линзами меня чаще звали танцевать, но спорить боялись, и я записал: "Белые — власть, но одиночество". Помню, как однажды на вечеринке девчонка сказала, что у меня глаза, как у пришельца, и я весь вечер думал, хорошо это или плохо. Воронья тема росла. Тату на плече — про Тобиаса, делал в забегаловке, мастер болтал про жизнь, пока игла жужжала, и я чуть не уснул от его историй. В мастерской мастерил линзы, доводил №32, сделал футляр из старого дерева, который пах смолой и скрипел, когда открывал.
Мифы дали рассказ про ворона с цветными глазами — профу понравилось, советовал печатать, но я постеснялся, спрятал текст в ящик. Исследования показали: белые линзы дают авторитет. Медитация с вороной в зеркале — я представлял полёт над городом, это давало силу, особенно когда не спал перед экзаменами. Дневник с рисунками — тайна, туда же клеил перья, которые находил, и билеты с концертов, куда ходил с Лукасом. Лукас сказал: "Ты в двух мирах, брат", и я задумался, а ведь правда. Цвет и свет изучал — белый пугал, но чистил. Лампы с барахолки помогли тестам, одну нашёл в куче хлама, она пахла ржавчиной, и я чуть не порезался, пока её чистил. Социология в универе учила про внешность. Опрос показал страх и уважение к линзам. Экспериментировал с одной линзой, снимал себя, написал заметку в журнал — проф предложил стажировку, но я отказался, хотел свободы.
Ещё в универе увлёкся антропологией — ходил на лекции, где рассказывали, как внешность влияла на древних. Сделал доклад про символику ворон в разных культурах, и одногруппники хлопали, хотя я чуть не умер от стыда, стоя у доски. Это дало мне новые идеи для линз — я начал думать, как сделать их не просто цветными, а с узорами, вроде перьев. Пробовал гравировать стекло, но руки дрожали, и я разбил пару линз, пока не плюнул. Зато научился терпению, что потом пригодилось в работе. Ещё начал писать стихи, но никому не показывал — они были про ворон и одиночество, и я их сжёг, когда переезжал, потому что стыдно стало.
Взрослая жизнь
После универа захотел служить, но по-своему — через взгляд. Шериф в Портленде стал моим полем. Белые волосы и мозги выделяли, но карие глаза были никакие. Линзы №32 всё решили — пугали, манили. В допросах видел, как зрачки сужаются от страха, как мужик потеет, если я молчу. Однажды допрашивал парня, который украл машину, — он так трясся под моим взглядом, что я сам чуть не засмеялся, но держал лицо. Операция против поддельных линз сделала меня легендой. Образ мастера с №32 сломал босса — он сдал всё за минуту, только бы не смотреть мне в глаза. Код с напарником сработал, я чувствовал себя шпионом, вспоминая, как с Тобиасом играли в разведчиков. Помню, как во время операции чуть не спалился — забыл выключить телефон, и он завибрировал в кармане, но я выкрутился, притворившись, что чихаю.
Система показала тьму — коррупция, предательство, коллеги молчали о взятках, и это жгло. Линзы стали балансом — выделяли, но не ломали правила. Медитация с вороньими образами помогала — я видел себя между светом и тьмой, как в маминых сказках. "Медленный взгляд" для допросов стал фишкой, снимал реакции на видео, потом смотрел, как учебник. Под прикрытием куртка и линзы скрыли меня — напарник не узнал, пока я не заговорил. Инструктор сказал: "В душу лезешь, Ивадзаки". Замкнутость мешала, но психология спасала — научился шутить с коллегами, однажды притворился, что потерял линзы в кабинете, и все ржали, пока я ползал под столом. Один раз даже уронил кофе на штаны, и они прозвали меня "кофейный король" на неделю.
Дневник с вороньими рисунками — моя опора, туда же клеил билеты с семинаров и обрывки идей. Статья в журнале про оптику дала славу, коллеги начали спрашивать, где беру линзы, а я отшучивался: "У ворон заказываю". Коллекция инструментов росла, мечтал о музее, где бы всё это показал. Помню, как купил старый микроскоп на барахолке, а он оказался сломанным, но я всё равно его оставил — просто потому, что он был красивый. История оптики увлекла — Галилей, ручные линзы, всё это вдохновляло. Сделал прототип для темноты, сидел в лабе неделями, пока не заработало. Учёные, с которыми трындел, сказали: "Тесты нужны", но я был горд. Сны с воронами давали идеи, записывал их с утра, пока кофе варил, иногда проливая его на стол.
Ещё начал ходить на бокс, чтобы держать форму, и там впервые за долгое время почувствовал себя в команде — пацаны уважали, хоть и подшучивали над моими линзами, называя "глазастик". Один раз случайно ударил тренера в спарринге, и он потом шутил, что я слишком хорошо вижу. Это дало мне уверенности, и я даже начал бегать по утрам, хотя ненавидел вставать рано. Иногда брал с собой фотоаппарат, снимал рассветы, и один кадр с вороной на фоне солнца стал моим любимым — я его распечатал и подарил маме, она чуть не расплакалась.
Система показала тьму — коррупция, предательство, коллеги молчали о взятках, и это жгло. Линзы стали балансом — выделяли, но не ломали правила. Медитация с вороньими образами помогала — я видел себя между светом и тьмой, как в маминых сказках. "Медленный взгляд" для допросов стал фишкой, снимал реакции на видео, потом смотрел, как учебник. Под прикрытием куртка и линзы скрыли меня — напарник не узнал, пока я не заговорил. Инструктор сказал: "В душу лезешь, Ивадзаки". Замкнутость мешала, но психология спасала — научился шутить с коллегами, однажды притворился, что потерял линзы в кабинете, и все ржали, пока я ползал под столом. Один раз даже уронил кофе на штаны, и они прозвали меня "кофейный король" на неделю.
Дневник с вороньими рисунками — моя опора, туда же клеил билеты с семинаров и обрывки идей. Статья в журнале про оптику дала славу, коллеги начали спрашивать, где беру линзы, а я отшучивался: "У ворон заказываю". Коллекция инструментов росла, мечтал о музее, где бы всё это показал. Помню, как купил старый микроскоп на барахолке, а он оказался сломанным, но я всё равно его оставил — просто потому, что он был красивый. История оптики увлекла — Галилей, ручные линзы, всё это вдохновляло. Сделал прототип для темноты, сидел в лабе неделями, пока не заработало. Учёные, с которыми трындел, сказали: "Тесты нужны", но я был горд. Сны с воронами давали идеи, записывал их с утра, пока кофе варил, иногда проливая его на стол.
Ещё начал ходить на бокс, чтобы держать форму, и там впервые за долгое время почувствовал себя в команде — пацаны уважали, хоть и подшучивали над моими линзами, называя "глазастик". Один раз случайно ударил тренера в спарринге, и он потом шутил, что я слишком хорошо вижу. Это дало мне уверенности, и я даже начал бегать по утрам, хотя ненавидел вставать рано. Иногда брал с собой фотоаппарат, снимал рассветы, и один кадр с вороной на фоне солнца стал моим любимым — я его распечатал и подарил маме, она чуть не расплакалась.
Настоящее время
Сейчас я в деле у шерифа, копаюсь в сложных делах, где каждая мелочь — ключ. Психология и линзы №32 — мои козыри, справка в кармане, всё по-честному. Сегодня, 12:19 AM +06, суббота, 31 мая 2025, только что допрос закончил — взгляд вытряс адрес укрытия, и я доволен, как кот после сметаны. Дома, протираю линзы своим раствором, стол — бардак из бумаг, пара ручек валяется, одна без колпачка, а под столом валяется носок, который я искал вчера. Вороны за окном каркают, будто болтают, а чай в трещаной кружке от Джеймса остыл — он подарил её после нашей первой совместной смены, и я её берегу, хотя она уже протекает.
Квартира моя — хаос, книги по психологии вперемешку с фото ворон, снимок старухи с рынка на стене, реликвии с базара на полке. На диване валяется свитер, который я не стирал неделю, и кот соседки, который залез ко мне через окно и теперь спит на подушке. Читаю, когда не сплю, медитирую, рисую прототипы — хочу линзы, что меняют цвет под настроение, исписал тетрадь, уже третью, и вчера случайно порвал страницу, но склеил скотчем. С учёными спорю по телефону, с Джеймсом играю в шахматы после смены, засыпаем над доской, пока он не начинает храпеть, а я потом пинаю его, чтобы заткнулся. Тату на плече трогаю, думаю о Тобиасе, глядя на звёзды — интересно, видит ли он меня, или это я просто выдумываю, чтобы не грустить.
Проект помощи семьям жертв — моя душа, продал фото ворон, купил куртки и еду, а недавно отвёз одной семье старый обогреватель, который валялся в подвале, — они так благодарили, что я чуть не разревелся. Курс про линзы для новичков бьёт рекорды — учу, как взгляд меняет игру, привожу примеры, типа сегодняшнего допроса. Семинары — моя сцена, делюсь историями, потом пью кофе до ночи, пока все не разойдутся, а один раз даже уснул в кресле, и меня разбудили уборщики. "Вороньи глаза" — слухи, коллеги шепчутся, но с уважением. Вечер уйдёт на статью про оптику, добавлю про свет и страх, и начну рассказ про ворона, который я давно хотел написать. Друзья — Джеймс, пара учёных, с которыми пью пиво раз в месяц, а недавно они позвали меня на рыбалку, но я отказался, потому что не умею ловить рыбу. Линзы и тату — мой голос. Путь впереди, и я знаю, что иду правильно.
Квартира моя — хаос, книги по психологии вперемешку с фото ворон, снимок старухи с рынка на стене, реликвии с базара на полке. На диване валяется свитер, который я не стирал неделю, и кот соседки, который залез ко мне через окно и теперь спит на подушке. Читаю, когда не сплю, медитирую, рисую прототипы — хочу линзы, что меняют цвет под настроение, исписал тетрадь, уже третью, и вчера случайно порвал страницу, но склеил скотчем. С учёными спорю по телефону, с Джеймсом играю в шахматы после смены, засыпаем над доской, пока он не начинает храпеть, а я потом пинаю его, чтобы заткнулся. Тату на плече трогаю, думаю о Тобиасе, глядя на звёзды — интересно, видит ли он меня, или это я просто выдумываю, чтобы не грустить.
Проект помощи семьям жертв — моя душа, продал фото ворон, купил куртки и еду, а недавно отвёз одной семье старый обогреватель, который валялся в подвале, — они так благодарили, что я чуть не разревелся. Курс про линзы для новичков бьёт рекорды — учу, как взгляд меняет игру, привожу примеры, типа сегодняшнего допроса. Семинары — моя сцена, делюсь историями, потом пью кофе до ночи, пока все не разойдутся, а один раз даже уснул в кресле, и меня разбудили уборщики. "Вороньи глаза" — слухи, коллеги шепчутся, но с уважением. Вечер уйдёт на статью про оптику, добавлю про свет и страх, и начну рассказ про ворона, который я давно хотел написать. Друзья — Джеймс, пара учёных, с которыми пью пиво раз в месяц, а недавно они позвали меня на рыбалку, но я отказался, потому что не умею ловить рыбу. Линзы и тату — мой голос. Путь впереди, и я знаю, что иду правильно.
Итоги биографии
- Vitaly Iwadzaki может носить белые линзы №32 в гос. структурах (обязательна пометка в мед. карте)
