- Автор темы
- #1
Имя, фамилия - Wezzy Loveless
Возраст и дата рождения - 45; 30.10.1980
Личное фото -
Итог
1. Белые линз в гос. структурах. (из-за ситуации при юности)
2. Ношение татуировок в виде полос на носу и лбу в гос. структурах (из-за ситуации в юности)
Возраст и дата рождения - 45; 30.10.1980
Личное фото -
- Пол - мужской
- Описание внешнего вида Вашего персонажа - рост-185,цвет волос-белый, цвет глаз-белый,спортивное, 4 звезды на лбу паук на правой щеке,полоска на уровне носа, тату в виде швов на губе.
Детство (0-12)
Wezzy Loveless появился на свет 30 октября 1980 года в Палетто-Бей — маленьком прибрежном посёлке, где каждый день начинался и заканчивался морем. Там не было ярких красок и громких событий: только солёный воздух, сырой холод и постоянный шум волн, бьющихся о берег. Люди жили просто, подстраиваясь под погоду и работу, а не под планы и мечты.
В ту ночь над побережьем разыгрался сильный шторм. Ветер гнал с океана холодный воздух, старые дома скрипели, ставни хлопали, а вода с грохотом разбивалась о камни у причала. Улицы освещались редкими фонарями, и в их тусклом свете всё вокруг выглядело мрачнее обычного. Именно в такую ночь он и родился — без лишнего шума, как будто сам город не придал этому событию особого значения.
Палетто-Бей никогда не был местом, где жизнь баловала людей. Здесь рано учились терпеть, молчать и не ждать многого. Море кормило, но и забирало — силы, время, иногда людей. В такой обстановке Wezzy сделал свой первый вдох, словно с самого начала попав в мир, где выживание важнее красивых слов.
Семья жила в старом двухэтажном доме на окраине Палетто-Бей. Когда-то его обшили тёмно-синими досками, но солёный воздух и годы быстро съели цвет, оставив только выгоревшее дерево с трещинами. Зимой окна заклеивали всем, что находилось под рукой, иначе холодный ветер с бухты проходил насквозь. Дом всегда пах морем — даже в тихую погоду внутри слышался глухой шум волн, будто он давно стал частью стен.
Дом стоял чуть выше берега, и с крыльца открывался вид на бухту. Wezzy часто останавливался там, просто наблюдая за водой. Он запоминал, как уровень моря меняется почти незаметно, как после отлива на камнях остаются водоросли, куски сетей и ракушки. Эти мелочи были ему ближе любых детских развлечений.
Отец редко бывал дома. Работа в рейсах уводила его надолго, иногда на несколько месяцев. Когда он возвращался, атмосфера менялась. Вместе с ним в дом приходили чужие запахи — металл, смола, табак, что-то незнакомое, привезённое из портов, о которых никто здесь толком не слышал. Иногда он оставлял сыну мелкие сувениры: фигурки, странные камни, высушенные растения. Loveless складывал их на чердаке и доставал нечасто, больше из привычки, чем из интереса.
Мать держала дом на себе. Она не делала из этого подвига и не жаловалась. Работы хватало всегда — огород, стирка, починка одежды. По вечерам она садилась за швейную машинку, а когда выпадала редкая пауза, читала сыну старые книги. В них почти всегда было море, и истории звучали скорее как предупреждение, чем как сказка.
С самого детства Wezzy рос тихим. Он не тянулся к компаниям и редко участвовал в шумных играх. Чаще уходил к берегу или просто наблюдал со стороны. Его особенно притягивали штормовые дни, когда море вело себя жёстко и беспокойно. В такие моменты он мог долго стоять у воды, глядя, как волны бьют по камням и откатываются обратно, оставляя пену и мусор.
Чердак стал для него отдельным миром. Там хранились старые вещи, оставшиеся от деда: потрёпанные карты, компасы, давно утратившие точность, тетради с выцветшими записями. Loveless подолгу сидел среди этого хлама, перелистывал страницы, водил пальцами по линиям, пытаясь представить места, отмеченные на бумаге. Для него эти предметы были не просто хламом — в них ощущалось чужое прошлое.
Зимой, когда море становилось опасным и жизнь в посёлке будто замедлялась, он проводил вечера за столом. Карандаш, уголь, обрывки бумаги. Wezzy рисовал то, что видел вокруг: берег, лодки, тяжёлые облака, тёмную воду. Рисунки выходили простыми и местами неровными, но в них чувствовалась точность. Он не придумывал — он запоминал.
Юность (12-17)
Юность Wezzy пришлась на годы, когда мир за пределами побережья начал заметно меняться. Где-то далеко гремели новости, появлялась новая музыка, люди спорили о свободе и будущем. Но до Палетто-Бей всё это доходило обрывками. Единственным окном наружу оставалось старое радио в лавке у причала. Оно трещало, теряло сигнал, и голоса дикторов звучали так, будто говорили из другого измерения. Для Wezzy этот мир был скорее слухом, чем реальностью.
Перелом случился в четырнадцать лет.
Летом в порт зашло грузовое судно, и разгрузка шла в спешке — погода менялась, над водой собирались тяжёлые тучи. Wezzy, как обычно, крутился неподалёку от пирса, наблюдая за работой. В какой-то момент всё пошло не так. Один из контейнеров дал течь, и в воздухе повисло странное, плотное марево. Он почувствовал резкий запах и сильное жжение, будто само пространство вокруг стало враждебным.
Почти сразу зрение начало подводить. Картинка расплылась, свет словно выгорел. Его увели с пирса и доставили в больницу уже почти вслепую.
Врачи сделали всё, что могли. Он выжил, зрение удалось сохранить, но глаза изменились. Радужка со временем утратила цвет, став бледной, почти белой. При ярком свете это выглядело особенно непривычно — взгляд казался пустым, холодным, неестественным. В посёлке это заметили сразу. Люди начали перешёптываться, кто-то отворачивался, кто-то задерживал взгляд дольше обычного. Так Wezzy впервые понял, что внешность может отделять человека от остальных сильнее любых слов.
Помимо глаз остались и другие следы. Небольшие, но заметные рубцы на лице и у виска. Они заживали долго и неровно, и со временем стали частью его образа. Он не пытался их скрывать, но чувствовал, что эти отметины привлекают слишком много ненужного внимания. Позже, уже осознанно, он перекроет их татуировками — не ради украшения, а чтобы взять контроль над тем, что видят другие.
Первая татуировка появилась на месте одного из шрамов — простая чёрная полоса. Без смысла для посторонних, но для него она означала границу, после которой всё стало иначе. Чуть позже появился паук — символ выживания и терпения. А ещё четыре звезды, каждая из которых стала напоминанием о годах, которые он оставил позади, не оглядываясь.
Подростковые годы Wezzy прошли в тишине. Он стал ещё более замкнутым, почти всегда носил тёмные очки, даже когда не было солнца. Не из-за чувствительности глаз — просто так было проще. Он продолжал рисовать, но рисунки изменились. В них исчезли спокойные линии и светлые оттенки. Остались тяжёлые облака, пустые горизонты, одинокие маяки, стоящие среди темноты.
К семнадцати годам стало ясно: Палетто-Бей для него тесен. Здесь его знали слишком хорошо и слишком однозначно. Для кого-то он навсегда остался «тем самым парнем с белыми глазами». Wezzy чувствовал, что если не уедет сейчас, то застрянет здесь навсегда.
Решение созревало медленно. Последним толчком стало письмо от старого знакомого отца, работавшего в типографии в большом городе. Там предлагали место ученика — без гарантий, без обещаний, но с шансом начать с нуля.Разговор с матерью был коротким. Она ничего не отговаривала. Просто кивнула, будто всегда знала, что этот момент наступит. В день отъезда море было спокойным, почти равнодушным. Wezzy сел в старый автобус, который ходил по расписанию два раза в день, и больше не обернулся.Когда посёлок скрылся за поворотом дороги, он впервые почувствовал странное спокойствие. Не радость и не страх — скорее ощущение, что якорь наконец поднят, и дальше всё будет зависеть только от него.
Молодость (18-25)
Город встретил Wezzy шумом и равнодушием. Здесь никто не знал его имени, не смотрел на глаза дольше положенного и не связывал его прошлое с настоящим. В типографии он начинал с самого низа: таскал пачки бумаги, мыл валики, разбирался в механизмах старых печатных станков. Работа была грязной и монотонной, но в этом была своя логика — всё имело форму, вес и назначение. Это успокаивало.
По вечерам он долго бродил по улицам. Его тянуло в места, где вещи жили дольше людей: комиссионки, блошиные рынки, полуподвальные лавки с пыльными витринами. Он не искал ничего конкретного — просто рассматривал. Старые плакаты, монеты, фотографии незнакомцев, карманные часы без стрелок. Эти предметы казались ему осколками чужих жизней, вырванными из времени.
Первая покупка была почти случайной — ржавый портсигар с выгравированными инициалами. Он не знал, кому тот принадлежал, но чувствовал: вещь пережила больше, чем готова рассказать. С этого момента он начал замечать за собой привычку сохранять, а не проходить мимо.
К двадцати годам его комната напоминала склад памяти. Полки с коробками, каждая подписана короткими, понятными только ему пометками. Он не хвастался этим и почти никого не пускал внутрь. Коллекционирование было не про показ — это было про контроль над прошлым, про возможность остановить что-то, что обычно ускользает.
В это же время появились новые татуировки. Не броские, не симметричные. Каждая — как отметка этапа. Он всё ещё носил тёмные очки, но уже не прятался за ними. Скорее, они стали частью образа — фильтром между ним и миром.
К двадцати пяти годам Wezzy понял, что больше не ученик. Он знал своё дело, зарабатывал достаточно, чтобы не считать каждую монету, и главное — чувствовал, что начал собирать собственную траекторию жизни, а не плыть по чужой.
Взрослая жизнь (25–40)
Со временем коллекционирование перестало быть хаотичным. Wezzy стал разборчивым. Его интересовали вещи с историей, но не громкой, а надломленной. Предметы, которые были забыты, утратили ценность для других, но всё ещё несли след времени: документы без продолжения, сломанные механизмы, личные вещи людей, о которых никто больше не спрашивал.
Он изучал архивы, разговаривал со стариками, покупал целые коробки «мусора», чтобы найти внутри одну-единственную деталь. Иногда это была записка, иногда — фотография, иногда — просто след ремонта, сделанного наспех десятилетия назад. Он умел видеть смысл там, где остальные видели хлам.
К тридцати годам о нём начали говорить. Не громко, без афиш, но в узких кругах. Его знали как человека, который «умеет чувствовать вещи». Он не спорил и не объяснял. Просто продолжал собирать. Иногда помогал музеям, иногда — частным людям, которые хотели разобраться в прошлом своей семьи. Он не задавал лишних вопросов и никогда не обещал больше, чем мог найти.
Дом Wezzy превратился в тщательно организованное пространство. Никакого хаоса — только тишина, порядок и ощущение, что каждая вещь находится именно там, где должна быть. Это было похоже на внутреннюю карту его жизни: чем старше он становился, тем чётче она выстраивалась.
Людей рядом было немного. Он не искал одиночества, но и не боялся его. Взрослая жизнь научила его главному — не всё требует объяснений и не каждую историю нужно рассказывать вслух. Некоторые достаточно просто сохранить.
К сорока годам Wezzy стал тем, кем когда-то даже не пытался себя представить. Коллекционером не ради ценности, а ради памяти. Человеком, который собирал не предметы — а следы. И, возможно, именно так он окончательно примирился со своим прошлым: не стирая его, а аккуратно расставляя по полкам.
Настоящее время
К сорока пяти годам Wezzy перестал считать время линейным. Прошлое, настоящее и чужие воспоминания существовали для него почти на одном уровне — как полки в комнате, к которым можно подойти, если знаешь, куда смотреть.
Он больше не жил в центре города. Дом находился на окраине — старое здание с толстыми стенами и узким двором, где почти не было случайных прохожих. Здесь было тихо даже днём. Внутри — минимум мебели и максимум пространства для хранения. Ящики, шкафы, каталоги. Всё подписано, систематизировано, проверено годами.
Коллекция давно перестала быть просто увлечением. Она стала работой, репутацией и образом жизни. К Wezzy обращались, когда нужно было найти утраченный фрагмент истории: происхождение предмета, подлинность документа, связь между, казалось бы, несвязанными вещами. Он не афишировал своё имя, не давал интервью, редко соглашался на личные встречи. Предпочитал письма и короткие разговоры без лишних деталей.
Внешне он почти не изменился, если не считать морщин и седины, которая начала проступать у висков. Белёсые глаза по-прежнему привлекали внимание, но теперь взгляд воспринимался иначе — не пугающе, а тяжело. Будто он видел в людях больше, чем они готовы были показать. Тёмные очки он носил всё реже. С возрастом исчезло желание прятаться.
Татуировки поблекли, но не потеряли смысла. Они стали частью кожи, как и шрамы под ними. Иногда, глядя в зеркало, Wezzy ловил себя на мысли, что его тело — тоже коллекция. Следы решений, ошибок, выживания.
Он почти не возвращался к Палетто-Бей. Море осталось где-то внутри — в снах, в редких звуках радиопомех, в запахе старой бумаги, который почему-то всегда напоминал соль и водоросли. Связь с матерью была редкой, но ровной. Без драм, без упрёков. Просто знание, что они всё ещё существуют друг для друга.
В настоящем Wezzy жил медленно и осознанно. Он больше не спешил что-то доказать — ни миру, ни себе. Его интересовало не количество найденного, а точность. Одна вещь с настоящей историей ценилась выше десятка эффектных, но пустых.
Иногда, поздно вечером, он включал старое радио. То самое — выкупленное много лет назад у закрывшейся лавки у причала. Оно всё так же трещало и теряло сигнал. И каждый раз, когда из шума проступали обрывки голосов, Wezzy ловил себя на спокойной мысли:
он больше не наблюдатель чужих перемен.
Он стал тем, кто умеет их сохранять.
Итог
1. Белые линз в гос. структурах. (из-за ситуации при юности)
2. Ношение татуировок в виде полос на носу и лбу в гос. структурах (из-за ситуации в юности)
