- Автор темы
- #1
Основная информация:
Имя: Trappa
Фамилия: Moderyan
Возраст: 70
День рождения: 25 февраля 1956 года
Паспорт:
Национальность: Американец
Рост: 190
Цвет глаз: Небесно-голубые (Сейчас белые линзы)
Цвет волос: Седые белые
Телосложение: Спортивное
Татуировки:есть
Макияж:46
Родители
Отец - (американец) Джек Модериан, ранее успешный автомеханик, встретил свою будущую жену Лору у себя в сервисе и через некоторое время женился. Стал наркоманом после краха его дела.
Мать - (американка) Лора Модериан, выпускница педагогического, встретила своего будущего мужа джека когда завезла машину на техосмотр. Стала наркозависимой из-за проблем в браке.
Бабушка - (американка) Элеонор Модериан, мать Джека Модериана, взяла опеку над Траппом.
Детство
Лос-Сантос, район Чемберлен-Хиллс. Воздух здесь густой, пропитанный запахом перегретого асфальта, дешевого фастфуда и постоянного, неуловимого для постороннего носа, страха. В одном из обшарпанных домов, с облупленной штукатуркой, жил Траппа Модериан. Его первые воспоминания не были о солнечных лучах или ярких игрушках, в его воспоминаниях был грохот захлопывающейся двери, резкий, пьяный крик отца, сдавленный плач матери, ледяной холод пустого холодильника и липкий жар сигаретного ожога на случайно подвернувшейся детской руке. Его родители, Джек и Лора Модериан, были полной противоположностью “родителя”, их нисколько не волновал маленький Трапп. Джек, некогда подававший надежды автомеханик, теперь свои дни и ночи проводил в поисках следующей дозы или следующей бутылки. Его руки, когда-то умелые, теперь дрожали, а взгляд, обращенный к сыну, был пустым, как высохший колодец. Лора, хрупкая, как осенний лист, пыталась иногда, в редкие минуты протрезвления, обнять мальчика, но ее объятия пахли потом, дешевыми духами и дымом крэка. Ее любовь тонула в тумане зависимости, не достигая детской души. Жизнь Траппа протекала по хаотичному, жестокому графику родительских припадков. Иногда в квартире на несколько дней воцарялась мертвая, зловещая тишина, прерываемая лишь храпом или стонами. Иногда она взрывалась какофонией скандалов, битья посуды, взаимных обвинений. Мальчик научился быть невидимкой. Он забивался в угол, под кровать, в узкий чулан, прижимал ладони к ушам и смотрел в одну точку на стене, где трещина образовывала подобие дракона. Этот дракон стал его первым другом, молчаливым стражем в мире, где взрослые были не защитниками, а источником главной опасности. Его мир ограничивался видами из грязного окна: ржавые пожарные лестницы, граффити на стенах гаражей, вечно слоняющиеся по дворам компании подростков в банданах, далекие, недостижимые небоскребы Даунтауна, сверкающие, как мираж. Голод был его постоянным спутником. Он научился находить забытые доллары в карманах родительской одежды, валявшейся на полу, чтобы купить пачку дешевого печенья в угловом магазине, хозяин которого смотрел на него с молчаливой жалостью и брезгливостью. Когда Траппу было около пяти, случилось чудо. Чудо в лице Элеонор Модериан, его бабушки по отцовской линии. Она появилась на пороге однажды утром, когда после очередной ночной бури Джек и Лора спали беспробудным, наркотическим сном. Элеонора не звонила и не стучала. Она вошла с ключом, который когда-то давно они дали ей на случай непредвиденных обстоятельств, и ее взгляд, острый, как бритва, мгновенно охватил весь ужас происходящего: с полураздетого, испуганного внука, с вони и хаоса. Она не кричала, не плакала. Ее лицо, изрезанное морщинами, застыло в каменном спокойствии. Она просто собрала в старый, потертый чемодан немногие детские вещи Траппа, взяла его за руку — ее ладонь была сухой, шершавой и невероятно твердой — и вывела из дома. Элеонора жила в том же районе, но в другом мире. Ее маленькая квартирка в двух кварталах от прежнего кошмара была оазисом чистоты, порядка и тишины. Здесь пахло мылом, воском для мебели и тушеной капустой. Каждая вещь знала свое место. Она работала уборщицей в муниципальном офисе и, кажется, принесла часть этой рабочей педантичности домой. Для Траппа это было царство непостижимой стабильности. Бабушка не была ласковой в классическом понимании. Ее любовь была суровой, практичной, скупой на слова, но безграничной в делах. Она научила его читать по слогам за кухонным столом, водя его пальцем по пожелтевшим страницам старой книги. Она заставляла его мыть руки перед едой, делать уроки, молиться перед сном, хотя сама, кажется, уже давно потеряла веру в Бога, но верила в дисциплину. По вечерам она могла молча гладить его по голове, смотря старый черно-белый сериал. Это было его отрочество: жесткие, но справедливые правила, горячая еда раз в день, чистая постель и это тихое, нерушимое присутствие. Он перестал бояться засыпать. Обшарпанный постер супергероя на стене остался в прошлом. Теперь его стражем была Элеонора. Она рассказывала ему об его отце, каким он был до зависимости, об его матери, светлой девочке, мечтавшей стать учительницей. Эти рассказы были похожи на сказки о незнакомых людях. Трапп слушал, но не мог связать эти образы с теми двумя призраками, что остались в старой квартире. Бабушка не позволяла им приближаться. Иногда Лора звонила, плакала в трубку, но Элеонора была непреклонна. «Ты снова станешь матерью, когда вылечишься», — говорила она ровным, ледяным тоном и вешала трубку. Известие об их смерти пришло почти одновременно, когда Траппу было десять. Джек от передозировки в подворотне, Лора — от цирроза в муниципальной больнице. Мальчик не заплакал. Он просто почувствовал легкий холодок и безразличие.
Школьные годы
Со смертью родителей исчезла последняя формальная связь с прошлым. Теперь его миром была бабушка, школа и улицы Чемберлен-Хиллс. Школа стала для Траппы полем новой, более сложной битвы. Он был тихим, замкнутым, отстающим по многим предметам. Дети, выросшие в относительно стабильных семьях гетто, чувствовали в нем «другого» — не того, кто слабее, а того, кто нес на себе невидимую печать иного опыта. Его молчаливость воспринималась как высокомерие или странность. Он стал мишенью для насмешек, а затем и для откровенной травли. Траппа не жаловался бабушке. Он понимал, что ее мир порядка и тяжелого труда не имеет инструментов для борьбы с этой жестокостью. Он начал закаляться. Физически — дрался на заднем дворе школы, часто проигрывая, но с каждым разом становясь злее и выносливее. Он научился смотреть на обидчиков пустым, холодным взглядом, который в итоге пугал их больше, чем слезы или гнев. Внутри же копилась ярость. Ярость на родителей, бросивших его, на сверстников, на весь несправедливый мир, где чтобы выжить, нужно было постоянно доказывать, что ты не жертва. Единственным убежищем, помимо бабушкиной квартиры, стала для него школьная библиотека и задний двор заброшенной автомастерской, где местные парни постарше возились с подержанными машинами, слушая гангста-рэп. Книги давали временный побег в другие вселенные, а гул двигателей и ритмичная, злая музыка с улиц говорили на понятном ему языке боли и сопротивления. Он начал подрабатывать, развозя на велосипеде газеты или помогая в соседнем магазине разгружать товары. Деньги он приносил бабушке. Когда Траппа перешел в старшую школу, Элеоноре стало заметно хуже. Годы тяжелого труда, стресса и скрываемых болезней дали о себе знать. Она угасала на глазах, как свеча. Ее твердая походка сменилась на шаркающую, острый взгляд помутнел. Но дисциплина не ослабевала. Она продолжала наставлять его, что учеба даст ему все, чтобы в будущем построить карьеру и спокойно жить, но Траппа не понимал, зачем? Зачем, если есть привычная ему улица со своими законами? Элеонора умерла тихо, во сне, в середине его первого года в старшей школе. Для Траппы это был не просто удар. Единственная опора, на которой держалась его хрупкая реальность, ушла из-под ног. Он остался один. На похоронах, скромных и почти безлюдных, он не плакал. Он стоял, застывший, смотря в яму, куда опускали гроб, и чувствовал, как последние нити, связывающие его с чем-то “нормальным”, “правильным”, рвутся одна за другой. Теперь он был абсолютно свободен. И абсолютно один. Школа потеряла последний смысл. Он перестал ходить на занятия. Вместо этого он все больше времени проводил с компанией из автомастерской. Эти парни не были просто механиками. Они были младшими “видами” местной группировки Бладс. Они видели в Траппе потенциал: он был замкнут, зол на мир, физически крепок и не имел никаких привязанностей. Идеальный инструмент. В один из дней, когда администрация школы в очередной раз прислала уведомление о прогулах, Траппа просто собрал свои немногочисленные вещи в рюкзак, оставил ключи от квартиры на столе и вышел, не оглядываясь. Ему было семнадцать. Старшую школу он так и не закончил. Дверь в прошлое закрылась навсегда. Дверь в преступную жизнь распахнулась.
Взрослая жизнь
Первые годы в банде Бладс стали для Траппы суровым испытанием. Здесь были свои законы, иерархия, кодекс. Здесь ценились смелость и готовность совершить действие. Он начал с низов, был курьером, собирал долги с мелких торговцев наркотиками в соседних кварталах. Для него это была работа, единственно возможная карьера в его мире. Он быстро научился обращаться с оружием, вести автомобиль в экстремальных условиях, чувствовать приближение опасности. Деньги, женщины, мимолетное уважение в глазах таких же, как он, — все это было, но не приносило удовлетворения. Внутри по-прежнему была пустота, которую он пытался заглушить адреналином, деньгами и смутным ощущением силы. Он видел, как его товарищи гибли в перестрелках, садились в тюрьму или медленно деградировали, подсаживаясь на тот товар, который продавали. Роковой поворот наступил, когда ему было двадцать девять. Банда планировала быстрое, дерзкое ограбление инкассаторской машины, которая делала регулярную остановку у небольшого банка на окраине Дэвиса. План был прост: блокировать фургон двумя автомобилями, оглушить водителя и охранника, забрать мешки с наличными и скрыться. Траппа был за рулем одной из машин прикрытия. Все пошло не так с первых секунд. Охранник оказался не растерянным стариком, а бывшим военным, который мгновенно открыл ответный огонь. Одна из пуль прострелила лобовое стекло машины Траппы и задела плечо. От неожиданности и боли он резко дернул руль. Второй автомобиль банды, уже груженный мешками, по плану должен был резко вырваться вперед, но его водитель запаниковал и ударил в бок машины которую вел Траппа. Машину Траппы, и так несущуюся на высокой скорости, вынесло на обочину и перевернуло. Следующие несколько секунд тянулись неимоверно долго. Траппа, не пристегнутый ремнем, как тряпочная кукла, вылетел через разбитое лобовое стекло. Мир превратился в калейдоскоп неба, асфальта, искр и боли. Он летел лицом вперед. Жесткий, шершавый поцелуй дороги стал последним, что он ощутил перед тем, как погрузиться в темноту. Очнулся он уже в больнице, с телом, закованным в гипс и пронизанным трубками. Но главная травма ждала его, когда к нему подошла медсестра с зеркалом, чтобы помочь попить воды. Он увидел не свое лицо. Он увидел лоскутное полотно из рубцовой ткани, растянутой и багровой, с белыми прожилками швов, уродующими то, что когда-то было ртом, скулой, бровью. Правая сторона лица была изуродована почти полностью. Его собственный взгляд, единственное, что осталось неизменным, смотрел на это чудовище с немым ужасом. Он не кричал. Он просто отстранил зеркало и отвернулся к стене. Восстановление было долгим и физически мучительным. Но психологическая травма была глубже. Его лицо было стерто. Он стал монстром для себя и окружающих. Банда не бросила его — он доказал свою верность, и такие боевые шрамы даже добавляли уважения в криминальной среде. Но выходить на улицу, видеть, как люди в ужасе отводят взгляд, как дети показывают на него пальцем, стало невыносимым. Он стал затворником, выполняя лишь внутренние, “теневые” поручения. Спасением, новой личиной, стала маска. Сначала это была просто медицинская повязка, закрывающая нижнюю часть лица. Потом он нашел в магазине маску, которая скрывала большую часть его шрамов. Она идеально решала проблему. Под тканью он снова стал Траппой, а не уродом. Маска давала ощущение анонимности, силы, даже мистической отстраненности. Со временем он обзавелся целым арсеналом масок — от простых черных до более стильных, из тонкой кожи, которые заказывал у одного знакомого в Восточном Лос-Сантосе. Маска стала его настоящим лицом. Именно этот новый облик — молчаливый, замаскированный, эффективный профессионал — привлек внимание людей из другого, более высокого эшелона преступного мира. О Траппе узнали армяне.
Настоящее время
Армянская мафия в Лос-Сантосе — не уличная группировка. Это серьезная, глубоко законспирированная организация с глобальными связями, занимающаяся отмыванием денег, крупными поставками оружия и наркотиков, рэкетом бизнеса и недвижимости. Им нужны были не солдаты для перестрелок на углах, а исполнители: хладнокровные, дисциплинированные, не связанные семейными узами и способные на непубличное, но эффективное насилие. Траппа в своей маске был идеальным кандидатом. Его вербовка прошла без лишних слов. Для Бладс это был почти почетный перевод — их человек попал в уважаемую организацию, что могло в будущем сулить выгоды. Для Траппы это был очередной логичный шаг вверх по криминальной пищевой цепочке. Сейчас Траппе Модериану около семидесяти. Он — ценный актив армянской преступной семьи. Его мир сузился до нескольких локаций: его жилище, тренировочный зал, офисные помещения, выглядящие как легальные конторы, где он получает задания, и места их выполнения. Он водит автомобиль с тонированными стеклами, одежду в фирменной расцветке армянской мафии и всегда — маска. Теперь это его визитная карточка.
Итоги:
Trappa Moderyan может носить маску на постоянной основе и в гос. структурах (Обязательно одобрение лидера фракции и пометка в мед. карте) (Исключение: Government)
Имя: Trappa
Фамилия: Moderyan
Возраст: 70
День рождения: 25 февраля 1956 года
Паспорт:
Национальность: Американец
Рост: 190
Цвет глаз: Небесно-голубые (Сейчас белые линзы)
Цвет волос: Седые белые
Телосложение: Спортивное
Татуировки:есть
Макияж:46
Родители
Отец - (американец) Джек Модериан, ранее успешный автомеханик, встретил свою будущую жену Лору у себя в сервисе и через некоторое время женился. Стал наркоманом после краха его дела.
Мать - (американка) Лора Модериан, выпускница педагогического, встретила своего будущего мужа джека когда завезла машину на техосмотр. Стала наркозависимой из-за проблем в браке.
Бабушка - (американка) Элеонор Модериан, мать Джека Модериана, взяла опеку над Траппом.
Детство
Лос-Сантос, район Чемберлен-Хиллс. Воздух здесь густой, пропитанный запахом перегретого асфальта, дешевого фастфуда и постоянного, неуловимого для постороннего носа, страха. В одном из обшарпанных домов, с облупленной штукатуркой, жил Траппа Модериан. Его первые воспоминания не были о солнечных лучах или ярких игрушках, в его воспоминаниях был грохот захлопывающейся двери, резкий, пьяный крик отца, сдавленный плач матери, ледяной холод пустого холодильника и липкий жар сигаретного ожога на случайно подвернувшейся детской руке. Его родители, Джек и Лора Модериан, были полной противоположностью “родителя”, их нисколько не волновал маленький Трапп. Джек, некогда подававший надежды автомеханик, теперь свои дни и ночи проводил в поисках следующей дозы или следующей бутылки. Его руки, когда-то умелые, теперь дрожали, а взгляд, обращенный к сыну, был пустым, как высохший колодец. Лора, хрупкая, как осенний лист, пыталась иногда, в редкие минуты протрезвления, обнять мальчика, но ее объятия пахли потом, дешевыми духами и дымом крэка. Ее любовь тонула в тумане зависимости, не достигая детской души. Жизнь Траппа протекала по хаотичному, жестокому графику родительских припадков. Иногда в квартире на несколько дней воцарялась мертвая, зловещая тишина, прерываемая лишь храпом или стонами. Иногда она взрывалась какофонией скандалов, битья посуды, взаимных обвинений. Мальчик научился быть невидимкой. Он забивался в угол, под кровать, в узкий чулан, прижимал ладони к ушам и смотрел в одну точку на стене, где трещина образовывала подобие дракона. Этот дракон стал его первым другом, молчаливым стражем в мире, где взрослые были не защитниками, а источником главной опасности. Его мир ограничивался видами из грязного окна: ржавые пожарные лестницы, граффити на стенах гаражей, вечно слоняющиеся по дворам компании подростков в банданах, далекие, недостижимые небоскребы Даунтауна, сверкающие, как мираж. Голод был его постоянным спутником. Он научился находить забытые доллары в карманах родительской одежды, валявшейся на полу, чтобы купить пачку дешевого печенья в угловом магазине, хозяин которого смотрел на него с молчаливой жалостью и брезгливостью. Когда Траппу было около пяти, случилось чудо. Чудо в лице Элеонор Модериан, его бабушки по отцовской линии. Она появилась на пороге однажды утром, когда после очередной ночной бури Джек и Лора спали беспробудным, наркотическим сном. Элеонора не звонила и не стучала. Она вошла с ключом, который когда-то давно они дали ей на случай непредвиденных обстоятельств, и ее взгляд, острый, как бритва, мгновенно охватил весь ужас происходящего: с полураздетого, испуганного внука, с вони и хаоса. Она не кричала, не плакала. Ее лицо, изрезанное морщинами, застыло в каменном спокойствии. Она просто собрала в старый, потертый чемодан немногие детские вещи Траппа, взяла его за руку — ее ладонь была сухой, шершавой и невероятно твердой — и вывела из дома. Элеонора жила в том же районе, но в другом мире. Ее маленькая квартирка в двух кварталах от прежнего кошмара была оазисом чистоты, порядка и тишины. Здесь пахло мылом, воском для мебели и тушеной капустой. Каждая вещь знала свое место. Она работала уборщицей в муниципальном офисе и, кажется, принесла часть этой рабочей педантичности домой. Для Траппа это было царство непостижимой стабильности. Бабушка не была ласковой в классическом понимании. Ее любовь была суровой, практичной, скупой на слова, но безграничной в делах. Она научила его читать по слогам за кухонным столом, водя его пальцем по пожелтевшим страницам старой книги. Она заставляла его мыть руки перед едой, делать уроки, молиться перед сном, хотя сама, кажется, уже давно потеряла веру в Бога, но верила в дисциплину. По вечерам она могла молча гладить его по голове, смотря старый черно-белый сериал. Это было его отрочество: жесткие, но справедливые правила, горячая еда раз в день, чистая постель и это тихое, нерушимое присутствие. Он перестал бояться засыпать. Обшарпанный постер супергероя на стене остался в прошлом. Теперь его стражем была Элеонора. Она рассказывала ему об его отце, каким он был до зависимости, об его матери, светлой девочке, мечтавшей стать учительницей. Эти рассказы были похожи на сказки о незнакомых людях. Трапп слушал, но не мог связать эти образы с теми двумя призраками, что остались в старой квартире. Бабушка не позволяла им приближаться. Иногда Лора звонила, плакала в трубку, но Элеонора была непреклонна. «Ты снова станешь матерью, когда вылечишься», — говорила она ровным, ледяным тоном и вешала трубку. Известие об их смерти пришло почти одновременно, когда Траппу было десять. Джек от передозировки в подворотне, Лора — от цирроза в муниципальной больнице. Мальчик не заплакал. Он просто почувствовал легкий холодок и безразличие.
Школьные годы
Со смертью родителей исчезла последняя формальная связь с прошлым. Теперь его миром была бабушка, школа и улицы Чемберлен-Хиллс. Школа стала для Траппы полем новой, более сложной битвы. Он был тихим, замкнутым, отстающим по многим предметам. Дети, выросшие в относительно стабильных семьях гетто, чувствовали в нем «другого» — не того, кто слабее, а того, кто нес на себе невидимую печать иного опыта. Его молчаливость воспринималась как высокомерие или странность. Он стал мишенью для насмешек, а затем и для откровенной травли. Траппа не жаловался бабушке. Он понимал, что ее мир порядка и тяжелого труда не имеет инструментов для борьбы с этой жестокостью. Он начал закаляться. Физически — дрался на заднем дворе школы, часто проигрывая, но с каждым разом становясь злее и выносливее. Он научился смотреть на обидчиков пустым, холодным взглядом, который в итоге пугал их больше, чем слезы или гнев. Внутри же копилась ярость. Ярость на родителей, бросивших его, на сверстников, на весь несправедливый мир, где чтобы выжить, нужно было постоянно доказывать, что ты не жертва. Единственным убежищем, помимо бабушкиной квартиры, стала для него школьная библиотека и задний двор заброшенной автомастерской, где местные парни постарше возились с подержанными машинами, слушая гангста-рэп. Книги давали временный побег в другие вселенные, а гул двигателей и ритмичная, злая музыка с улиц говорили на понятном ему языке боли и сопротивления. Он начал подрабатывать, развозя на велосипеде газеты или помогая в соседнем магазине разгружать товары. Деньги он приносил бабушке. Когда Траппа перешел в старшую школу, Элеоноре стало заметно хуже. Годы тяжелого труда, стресса и скрываемых болезней дали о себе знать. Она угасала на глазах, как свеча. Ее твердая походка сменилась на шаркающую, острый взгляд помутнел. Но дисциплина не ослабевала. Она продолжала наставлять его, что учеба даст ему все, чтобы в будущем построить карьеру и спокойно жить, но Траппа не понимал, зачем? Зачем, если есть привычная ему улица со своими законами? Элеонора умерла тихо, во сне, в середине его первого года в старшей школе. Для Траппы это был не просто удар. Единственная опора, на которой держалась его хрупкая реальность, ушла из-под ног. Он остался один. На похоронах, скромных и почти безлюдных, он не плакал. Он стоял, застывший, смотря в яму, куда опускали гроб, и чувствовал, как последние нити, связывающие его с чем-то “нормальным”, “правильным”, рвутся одна за другой. Теперь он был абсолютно свободен. И абсолютно один. Школа потеряла последний смысл. Он перестал ходить на занятия. Вместо этого он все больше времени проводил с компанией из автомастерской. Эти парни не были просто механиками. Они были младшими “видами” местной группировки Бладс. Они видели в Траппе потенциал: он был замкнут, зол на мир, физически крепок и не имел никаких привязанностей. Идеальный инструмент. В один из дней, когда администрация школы в очередной раз прислала уведомление о прогулах, Траппа просто собрал свои немногочисленные вещи в рюкзак, оставил ключи от квартиры на столе и вышел, не оглядываясь. Ему было семнадцать. Старшую школу он так и не закончил. Дверь в прошлое закрылась навсегда. Дверь в преступную жизнь распахнулась.
Взрослая жизнь
Первые годы в банде Бладс стали для Траппы суровым испытанием. Здесь были свои законы, иерархия, кодекс. Здесь ценились смелость и готовность совершить действие. Он начал с низов, был курьером, собирал долги с мелких торговцев наркотиками в соседних кварталах. Для него это была работа, единственно возможная карьера в его мире. Он быстро научился обращаться с оружием, вести автомобиль в экстремальных условиях, чувствовать приближение опасности. Деньги, женщины, мимолетное уважение в глазах таких же, как он, — все это было, но не приносило удовлетворения. Внутри по-прежнему была пустота, которую он пытался заглушить адреналином, деньгами и смутным ощущением силы. Он видел, как его товарищи гибли в перестрелках, садились в тюрьму или медленно деградировали, подсаживаясь на тот товар, который продавали. Роковой поворот наступил, когда ему было двадцать девять. Банда планировала быстрое, дерзкое ограбление инкассаторской машины, которая делала регулярную остановку у небольшого банка на окраине Дэвиса. План был прост: блокировать фургон двумя автомобилями, оглушить водителя и охранника, забрать мешки с наличными и скрыться. Траппа был за рулем одной из машин прикрытия. Все пошло не так с первых секунд. Охранник оказался не растерянным стариком, а бывшим военным, который мгновенно открыл ответный огонь. Одна из пуль прострелила лобовое стекло машины Траппы и задела плечо. От неожиданности и боли он резко дернул руль. Второй автомобиль банды, уже груженный мешками, по плану должен был резко вырваться вперед, но его водитель запаниковал и ударил в бок машины которую вел Траппа. Машину Траппы, и так несущуюся на высокой скорости, вынесло на обочину и перевернуло. Следующие несколько секунд тянулись неимоверно долго. Траппа, не пристегнутый ремнем, как тряпочная кукла, вылетел через разбитое лобовое стекло. Мир превратился в калейдоскоп неба, асфальта, искр и боли. Он летел лицом вперед. Жесткий, шершавый поцелуй дороги стал последним, что он ощутил перед тем, как погрузиться в темноту. Очнулся он уже в больнице, с телом, закованным в гипс и пронизанным трубками. Но главная травма ждала его, когда к нему подошла медсестра с зеркалом, чтобы помочь попить воды. Он увидел не свое лицо. Он увидел лоскутное полотно из рубцовой ткани, растянутой и багровой, с белыми прожилками швов, уродующими то, что когда-то было ртом, скулой, бровью. Правая сторона лица была изуродована почти полностью. Его собственный взгляд, единственное, что осталось неизменным, смотрел на это чудовище с немым ужасом. Он не кричал. Он просто отстранил зеркало и отвернулся к стене. Восстановление было долгим и физически мучительным. Но психологическая травма была глубже. Его лицо было стерто. Он стал монстром для себя и окружающих. Банда не бросила его — он доказал свою верность, и такие боевые шрамы даже добавляли уважения в криминальной среде. Но выходить на улицу, видеть, как люди в ужасе отводят взгляд, как дети показывают на него пальцем, стало невыносимым. Он стал затворником, выполняя лишь внутренние, “теневые” поручения. Спасением, новой личиной, стала маска. Сначала это была просто медицинская повязка, закрывающая нижнюю часть лица. Потом он нашел в магазине маску, которая скрывала большую часть его шрамов. Она идеально решала проблему. Под тканью он снова стал Траппой, а не уродом. Маска давала ощущение анонимности, силы, даже мистической отстраненности. Со временем он обзавелся целым арсеналом масок — от простых черных до более стильных, из тонкой кожи, которые заказывал у одного знакомого в Восточном Лос-Сантосе. Маска стала его настоящим лицом. Именно этот новый облик — молчаливый, замаскированный, эффективный профессионал — привлек внимание людей из другого, более высокого эшелона преступного мира. О Траппе узнали армяне.
Настоящее время
Армянская мафия в Лос-Сантосе — не уличная группировка. Это серьезная, глубоко законспирированная организация с глобальными связями, занимающаяся отмыванием денег, крупными поставками оружия и наркотиков, рэкетом бизнеса и недвижимости. Им нужны были не солдаты для перестрелок на углах, а исполнители: хладнокровные, дисциплинированные, не связанные семейными узами и способные на непубличное, но эффективное насилие. Траппа в своей маске был идеальным кандидатом. Его вербовка прошла без лишних слов. Для Бладс это был почти почетный перевод — их человек попал в уважаемую организацию, что могло в будущем сулить выгоды. Для Траппы это был очередной логичный шаг вверх по криминальной пищевой цепочке. Сейчас Траппе Модериану около семидесяти. Он — ценный актив армянской преступной семьи. Его мир сузился до нескольких локаций: его жилище, тренировочный зал, офисные помещения, выглядящие как легальные конторы, где он получает задания, и места их выполнения. Он водит автомобиль с тонированными стеклами, одежду в фирменной расцветке армянской мафии и всегда — маска. Теперь это его визитная карточка.
Итоги:
Trappa Moderyan может носить маску на постоянной основе и в гос. структурах (Обязательно одобрение лидера фракции и пометка в мед. карте) (Исключение: Government)
Последнее редактирование:
