- Автор темы
- #1
История агента FIB: «Шрам на левом глазу»
Меня зовут Евгений Сайрекс, мой второе имя Кросс и я ношу нашивку с надписью FIB | FPB | Е С | . Четвёртый ранг, отдел полевых операций. Мои коллеги иногда в шутку называют меня «Фениксом» — потому что я прошёл через пламя и вернулся. Они не знают, насколько это правда.Когда вы смотрите на меня впервые, вы замечаете левую сторону моего лица. От виска до скулы, от брови до угла рта тянется обширный ожоговый рубец — кожа светлее, стянута, с неровной текстурой, похожей на воск. Левый глаз видит, видит хорошо, но вокруг него навсегда застыла карта боли. Я не прячу его под повязкой. Я ношу этот шрам как напоминание о том, что огонь забирает только то, что ты сам ему отдашь.
Вот как я получил этот ожог и как мне вернули левый глаз.
Я не родился с серебряной ложкой во рту. Мой старик был пожарным в Лос-Сантосе, работал в 7-й части, в центре города. Он учил меня, что настоящий героизм — это когда ты бежишь в горящее здание не за славой, а потому что там кто-то кричит. Я хотел быть как он, но судьба повела иначе. В шестнадцать лет я стал свидетелем того, как банда Grove Street прямо на моих глазах застрелила владельца магазина, в котором я покупал содовую. Я запомнил их лица, дал показания, и с тех пор понял: бороться с огнём можно не только водой. Иногда нужно бороться с теми, кто этот огонь разжигает.
Я пошёл в полицию, потом в Federal Investigation Bureau. Меня привлекала идея федеральной юрисдикции: возможность брать крупные синдикаты, работать глубоко, наносить удары там, где они не ждут. К тридцати двум годам я уже был полевым агентом с тремя успешными внедрениями за плечами. Меня ценили за хладнокровие и способность читать людей. На момент операции «Плавильня» я был старшим оперативником, ранг 3, готовился к повышению.
Моим напарником стал Дэниел «Дэнни» Ортега, парень на десять лет моложе, бывший морпех, горячий, но верный. Мы дополняли друг друга. Я был мозгом, он — мускулами. Мы прошли вместе четыре опасных рейда, и я верил ему как себе.
Информация поступила от нашего осведомителя в порту. Он сообщил, что в заброшенном складском комплексе в районе Эль-Бурро готовится крупная сделка по продаже краденого армейского оружия. Продавцы — остатки восточноевропейской бригады, покупатели — местная террористическая ячейка. Дело пахло федеральным уровнем: торговля оружием, возможный терроризм. FIB санкционировал полномасштабную операцию.
Мы готовились двое суток. План был такой: две группы захвата заходят одновременно с севера и юга. Мы с Дэнни и ещё тремя агентами составляли южную группу. Задача — проникнуть через подземный грузовой въезд, заблокировать тыл и не дать целям уйти. Я, как всегда, провёл инструктаж: «Никакой самодеятельности. Если пахнет дымом или химией — сразу назад. Мы не знаем, что они там хранят».
В ночь операции небо было затянуто тучами, моросил мелкий дождь. Мы выдвинулись в 23:00. На мне был стандартный бронежилет, тактический шлем с фонарём, табельный пистолет и компактный дробовик. Дэнни взял автоматическую винтовку.
Мы вошли через пандус. Внутри пахло плесенью и машинным маслом. В темноте раздавались голоса, эхо шагов. Тепловизор показывал около шести-семи целей. Я дал сигнал, и мы начали продвижение.
— Федеральное бюро расследований! Бросить оружие, лечь на пол! — крикнул я, врубая фонарь.
Дальше всё пошло не по плану. Преступники открыли огонь из автоматического оружия. Мы рассредоточились за бетонными пилонами. Перестрелка длилась не больше минуты, но плотность огня была бешеной. Мы нейтрализовали троих, но потом случилось то, чего я боялся больше всего.
Один из бандитов, отступая, швырнул в нашу сторону канистру с зажигательной смесью. Она разбилась о колонну рядом с Дэнни. Я успел крикнуть: «Дэнни, назад!», но пламя уже вспыхнуло, мгновенно охватив ящики с каким-то химическим растворителем. Взрывная волна швырнула меня на пол, и в этот момент горящий обломок — кусок пластиковой обшивки, пропитанный горящим химикатом, — ударил меня в левую сторону лица.
Боль была чудовищной. Я закричал, инстинктивно зажмурившись, но веки левого глаза уже горели. Я чувствовал, как кожа плавится, как жар проникает в глазницу. Мир превратился в красно-чёрную пелену. Я катался по полу, пытаясь сбить пламя руками, пока Дэнни, сам с горящей курткой, не набросил на меня свой бронежилет и не сбил остатки огня.
Последнее, что я услышал перед тем, как потерять сознание, был его крик: «Евгений! Держись! Не смей!»
Очнулся я в реанимации ожогового центра. Лицо было замотано бинтами так плотно, что я едва мог дышать. Всё тело болело, но левая половина лица пульсировала огнём, как будто я всё ещё горел. Я не видел ничего. Вообще ничего. Паника накрыла меня с головой: я ослеп? Только темнота и боль.
Врачи ввели мне мощные обезболивающие, и я провалился в сон.
Позже, когда я пришёл в себя, ведущий хирург, доктор Ламберт, объяснил мне ситуацию. Его голос был спокойным, но я слышал в нём осторожность.
— Агент Кросс, у вас ожоги третьей степени левой половины лица. Пострадала кожа, мышцы, частично костная ткань скулы. Но главное — левый глаз. Роговица была сильно обожжена, веко деформировано, начался отёк сетчатки. Если бы вы поступили на час позже, глаз пришлось бы удалить. Нам удалось стабилизировать состояние, но зрение сейчас отсутствует. Мы будем бороться за него, но прогноз сдержанный. Правый глаз не пострадал, он видит.
Правый глаз видит. Это дало мне искру надежды. Но потерять левый… Моя работа, моя жизнь — всё завязано на полном зрении. Я всегда гордился своей способностью оценивать дистанцию в перестрелке, видеть периферией. Я молчал, слушая врача, и только в душе клялся: «Я верну левый глаз. Чего бы это ни стоило».
Началась долгая и мучительная битва. Первая операция по иссечению некротических тканей длилась шесть часов. Хирурги удалили обожжённую кожу с левой щеки, виска, века. Временное веко сшили из фрагментов слизистой, чтобы защитить глазное яблоко. Затем последовала пересадка кожи: донорский материал взяли с моего же бедра. Я был одновременно и пациентом, и донором.
Вторым этапом стала операция на самом глазе. Роговица помутнела настолько, что свет не проходил внутрь. Требовалась пересадка. Мне повезло: в глазном банке нашёлся подходящий донорский трансплантат от погибшего мотоциклиста. Доктор Ламберт провёл сквозную кератопластику — заменил повреждённую роговицу на прозрачную донорскую.
После операции левый глаз был закрыт специальной силиконовой линзой и повязкой. Я провёл три недели в полной темноте для правого глаза и в неподвижности. Мне нельзя было напрягаться, читать, двигать головой. Я лежал и слушал аудиокниги, которые приносил Дэнни. Он каждый день сидел у моей кровати и рассказывал, как идёт расследование по делу «Плавильни». Оказалось, мы накрыли крупную ячейку, изъяли два десятка стволов, предотвратили теракт. Но для меня это было слабым утешением — я лежал слепой на левый глаз.
Наконец настал день снятия повязки. Я помню, как дрожали руки у медсестры. Доктор Ламберт встал передо мной с фонариком.
— Медленно откройте левый глаз, — сказал он.
Я попытался, но веко не слушалось — оно было ещё отёчным и частично сшитым. Тогда врач осторожно приподнял его инструментом. И я увидел свет. Расплывчатый, мутный, двоящийся, но свет. Слева! Из моей груди вырвался хриплый то ли смех, то ли всхлип. По единственной здоровой щеке потекли слёзы.
— Реакция зрачка положительная, — констатировал доктор. — Роговица прозрачна, приживление идёт хорошо. Сетчатка откликается. Агент Кросс, у вас есть все шансы видеть этим глазом.
Это был момент, ради которого стоило терпеть всю боль.
Зрение левого глаза постепенно возвращалось. Сначала я различал только свет и тень, потом контуры, цвета. Через два месяца я мог читать крупные буквы с расстояния в пару футов. Ещё через месяц зрение стабилизировалось на уровне восьмидесяти процентов от нормы — немного размыто, снижена контрастность, но глаз видел. Я был счастлив.
Но лицо… Лицо изменилось навсегда. Пересаженная кожа на левой стороне прижилась, но осталась более светлой, с неровной поверхностью. Рубец тянулся от середины лба через бровь, вокруг глаза, по скуле до угла челюсти. Левый глаз теперь был окружён кольцом стянутой рубцовой ткани, из-за чего разрез выглядел чуть уже, чем правый. Врачи предложили лазерную шлифовку и поэтапную пластику, чтобы сделать шрам менее заметным. Я отказался.
— Это моё лицо, док. Каждая черта на нём — это история. Я не хочу её стирать. Если я уберу шрамы, я как будто предам ту ночь, когда я выбрался из огня. Пусть остаются.
Коллеги в FIB вскоре привыкли. Кто-то даже говорил, что с этими шрамами я выгляжу более угрожающе, что полезно при допросах. Молодые агенты уважительно косились на меня. А преступники, когда я работал под прикрытием, принимали меня за уголовного авторитета — и это не раз спасало мне жизнь.
Я получил новый позывной — «Саламандра». В европейской мифологии саламандра — дух огня, способный жить в пламени и не сгорать. Я счёл это честью.
Медицинская комиссия FIB вынесла вердикт: «Годен к полевой работе с ограничениями. Рекомендовано: дополнительная защита левого глаза, работа в паре, регулярные осмотры офтальмолога». Я согласился. В конце концов, правый глаз у меня был абсолютно здоров, а левый видел достаточно, чтобы я мог водить машину, стрелять и вести наблюдение.
Я прошёл программу реабилитации для агентов с травмами, включавшую адаптивную стрельбу, рукопашный бой и тактику. Особенно трудно было заново учиться стрелять из пистолета: раньше я целился двумя глазами, теперь приходилось полагаться в основном на правый, а левый использовал для периферийного обзора. Но инструктор сказал: «У тебя теперь уникальная способность — ты не закрываешь левый глаз при прицеливании, потому что он и так прищурен шрамом. Это даёт тебе лучший обзор». Я смеялся над этой иронией судьбы.
Меня повысили до четвёртого ранга, и я вернулся в отдел FPB. Теперь я уже не просто оперативник, но и наставник. Я учу молодых агентов тому, что важно не количество глаз, а сила воли. И когда кто-то из них жалуется на трудности, я просто поворачиваюсь к ним левой стороной лица и говорю: «Пока ты видишь хоть что-то, ты можешь сражаться. А если не видишь — ты всё равно можешь сражаться, потому что зрение не только в глазах, но и в сердце».
Прошло уже больше года с того пожара. Я по-прежнему выхожу на задания, провожу задержания, участвую в штурмах. Дэнни всё так же мой напарник, мы стали братьями. Каждый раз перед операцией он смотрит на меня и говорит: «Прикрой меня слева», и я киваю, зная, что он доверяет мне, невзирая на моё лицо и единственный полностью здоровый глаз.
Иногда по ночам мне снится тот склад, крики, запах горелой плоти. Я просыпаюсь в холодном поту, но потом смотрю в зеркало, вижу свой шрам и говорю себе: «Ты жив. Ты видишь. Ты здесь». Это помогает.
Я не стал прятать ожог под косметикой или маской. Это моя новая личина. Когда я иду по улице, люди иногда оборачиваются, дети пугаются. Но я не в обиде. Этот шрам — моя броня и моя правда.
Однажды на пресс-конференции после успешной операции журналист спросил меня: «Агент Сайрексц, что для вас значит этот шрам на левом глазу?» Я ответил: «Это напоминание о том, что пламя может сжечь твою кожу, но не твою душу. Мне вернули глаз, чтобы я продолжал смотреть вперёд. А шрам остался, чтобы я никогда не забывал, ради чего я здесь».
Так я получил ожог левого глаза, едва не ослеп, но благодаря врачам и собственному упрямству зрение вернулось. Шрам же остался навсегда — как знак того, что я прошёл через ад и вышел из него с высоко поднятой головой. Теперь, когда я целюсь в преступника своим левым, чуть прищуренным глазом, я знаю точно: этот мир стоит того, чтобы за него бороться, даже если борьба оставляет следы на лице.
