- Автор темы
- #1
Имя, фамилия: Алексей Шейн
Возраст и дата рождения: 45 лет, 01.08.1980
Личное фото:
Детство (0-12 лет):
Алексей родился и провёл первые двенадцать лет жизни в городке-спутнике Картере, чьё существование целиком зависело от гигантского исправительного комплекса «Болингброк». Его мир с младенчества был ограничен: с одной стороны — бескрайние, унылые поля, с другой — серая, неприступная стена с вышками. Отец, Игорь Шейн, был старшим надзирателем в блоке «Ф». Мать, Лидия, работала медсестрой в тюремном лазарете. Дом пахло дезинфекцией, дешёвым табаком и усталостью. Игрушками Алексея были старые наручники без ключа, которые отец принёс как сувенир, и потрёпанный плакат с уставом службы. В пять лет он чётко знал разницу между заключённым, смотрящим и мусором. В семь — впервые побывал на дне открытых дверей и запомнил не глаза людей, а звук: автоматических затворов, гул голосов в бетонном мешке, свист рации.
Школа была продолжением этой реальности. Дети делились на тюремных как он и поселковых. Первых не любили, их считали отребьем системы. В десять лет, возвращаясь из школы, он был окружён тремя подростками, чей брат сидел в Болингброке. Его избили, прижали лицом к земле и кричали ему в ухо тюремные поговорки. Он не заплакал. Он запомнил вкус грязи и чувство абсолютной, беспомощной ярости. С того дня он перестал быть ребёнком. Он начал тренироваться: забивал кулаками старый матрас во дворе, таскал мешки с углём, чтобы нарастить плечи. Его детство кончилось ударом сапога по ребрам. Мечтал он не о космосе или футболе, а о том дне, когда будет стоять по ту сторону решётки, в форме, с ключами, а не в арестантской робе.
Юность (12-17 лет):
С 12 до 17 лет жизнь Алексея стала осознанным движением к одной цели. Он стал тенью отца. По субботам, вместо гулянок, он убирал двор у тюремного общежития, слушая разговоры надзирателей о законниках, бунтах и козлах. Он выучил тюремный блатной жаргон не для того, чтобы пользоваться, а для того, чтобы понимать врага. В 14 лет он вступил в школьный секцию бокса - для выживания. Его стиль был уродлив, жесток и эффективен: минимум движений, максимум подавляющей силы, удары по корпусу, чтобы сбить дыхание. Он не дрался на улице — он нейтрализовал угрозу. В 16 лет, через связи отца, он устроился на лето разнорабочим в тюремный хозблок. Он не видел заключённых близко, но слышал их. Он видел, как вывозят отходы, как моют полы после инцидентов, как смотрят на него в спину пожилые надзиратели — с безразличным оцениванием. Он понял главное: здесь нет места эмоциям. Здесь есть порядок, сила и холодный расчёт. Его школьные оценки были средними, кроме физкультуры и права, где он был лучшим. Он не строил планов на колледж. Его планом была Академия исправительной службы Сан-Андреаса SASPA Academy. Последний год школы он провёл, готовясь к экзаменам, живя по самодельному распорядку: подъём, пробежка вокруг тюремной стены ровно 5 км, учёба, тренировка, сон. Его юность не знала первой любви или дружеских посиделок. Она знала только одну границу — бетонную, высотой в шесть метров.
Молодость (18-25 лет):
В 18 лет, он с первой попытки поступил в Академию. Его группа была сборищем таких же, как он — выходцев из тюремных городков, грубых, нелюдимых парней. Теория: уголовное право, психология, этика давалась тяжело, но он зубрил её, как мантру. Практика была его стихией: тактика задержания, физический контроль, обращение с оружием, строевая подготовка. Его ценили за железную дисциплину и пугающую способность отключать эмоции. В 22 года, он получил назначение в учреждение средней строгости «Сандия» под Рэднором. Первые три года были школой жестокого реализма. Он начал с начала — общих бараков, где царили свои, неписаные законы. Его пытались сломать: провоцировали, оскорбляли, бросали в него фекалии. Он не реагировал. Он действовал строго по протоколу, его движения были отточенными, голос — монотонным. Он научился смотреть сквозь человека, не встречаясь с ним глазами, что бесило заключённых больше любой агрессии. Его прозвали Камень. В 24. Его перевели в Блок «Д» — изолятор для буйных и неадекватных. 17 марта. Инцидент № 447-Д. Алексей вёл заключённого Мэтью Проповедника Грейвс, бывшего морпеха со сдвигом, назначенного на прогулку под конвой. В узком коридоре, при повороте, Грейвс, которого считали подавленным медикаментами, совершил движение, которое позже эксперты назовут рефлекторным, непреднамеренным. Его рука с зажатым в кулаке куском острой пластмассы выломанной из подоконника описала короткую дугу, нанеся увечья конвоиру. Алексей, следуя протоколу, рванулся вперёд, чтобы прижать его к стене, подставив шею. Он не почувствовал боли сразу. Сначала было ощущение резкого, горячего толчка, как от удара током. Затем — тёплый поток под воротником. Он услышал, как его напарник кричит в рацию. Мир сузился до серого потолка, по которому побежали красные точки. Он пытался вдохнуть, но вместо воздуха в горло хлынула тёплая, солёная жидкость. Последнее, что он помнил перед отключкой, — это лицо Грейвса, абсолютно пустое, без злобы и без сожаления, и звук своих собственных попыток вдохнуть — булькающий, хриплый, животный. Его доставили в тюремный лазарет с критической кровопотерей. Шрам, оставшийся после этой раны, был ужасен: неровный, втянутый, длиной от мочки уха до яремной впадины, багрово-синий. Он напоминал рот, который хотели вырвать у него из горла.
Взрослая жизнь (25-45 лет):
После нападения 17 марта жизнь Алексея распалась на две части. Физически он восстановился за год, но шрам на шее стал постоянным напоминанием о его уязвимости. Развилось тяжелое ПТСР: панические атаки в тюремных коридорах, ночные кошмары, неконтролируемая ярость. Его перевели в архив, подальше от заключенных. Он начал пить, превращаясь в изгоя системы. Перелом наступил в 35 лет. Вместо того чтобы уничтожить себя, он решил переплавить свою травму в оружие. Он заказал татуировку, превратив уродливый шрам в мрачное произведение искусства: колючая проволока, шипы и сломанные цепи. Боль от нанесения рисунка по рубцовой ткани стала для него ритуалом очищения и перерождения. С новой татуировкой он вернулся на службу — но уже не рядовым надзирателем, а заместителем руководителя отдела SASPA. Его леденящее спокойствие, железная дисциплина и знание тюремной психологии сделали его легендой. Он не лечил свою травму — он построил вокруг нее крепость, превратив свои страхи в профессиональные инструменты: паранойю — в интуицию, ярость — в хладнокровную решительность.
Настоящее время (45 лет):
Алексей Шейн — Ассистент Начальник Тюрьмы в тюрьме Болингброк. Его вызывают на самые сложные случаи: предотвратить бунт, провести силовой вывод, уговорить сдать заложника. Его татуировка на шее — его визитная карточка и легенда среди заключенных. Он живет строгим ритуалом: тренировка, служба, полная тишина в пустой квартире. Он не имеет друзей, его жизнь — это контроль и служба. Ночные кошмары все еще посещают его, но теперь, просыпаясь, он чувствует под пальцами не шрам, а символ своей силы — татуировку, напоминающую, что он выжил и стал сильнее своей боли. Он — функциональная часть системы, человек-стена, который платит за свою неуязвимость вечным внутренним напряжением.
Итог:
Через данную биографию я хочу получить для персонажа Алексея Шейна (Alexey Shein) следующие утверждённые возможности: Право на ношение видимой татуировки, маскирующей шрам, в государственной структуре SASPA. Татуировка является не украшением, а психокоррекционной мерой и прямым следствием тяжёлого служебного происшествия. Для этого в медицинской карте и личном деле персонажа должна быть соответствующая пометка, объясняющая происхождение шрама и медицинско-психологическое назначение татуировки.
Возраст и дата рождения: 45 лет, 01.08.1980
Личное фото:
Детство (0-12 лет):
Алексей родился и провёл первые двенадцать лет жизни в городке-спутнике Картере, чьё существование целиком зависело от гигантского исправительного комплекса «Болингброк». Его мир с младенчества был ограничен: с одной стороны — бескрайние, унылые поля, с другой — серая, неприступная стена с вышками. Отец, Игорь Шейн, был старшим надзирателем в блоке «Ф». Мать, Лидия, работала медсестрой в тюремном лазарете. Дом пахло дезинфекцией, дешёвым табаком и усталостью. Игрушками Алексея были старые наручники без ключа, которые отец принёс как сувенир, и потрёпанный плакат с уставом службы. В пять лет он чётко знал разницу между заключённым, смотрящим и мусором. В семь — впервые побывал на дне открытых дверей и запомнил не глаза людей, а звук: автоматических затворов, гул голосов в бетонном мешке, свист рации.
Школа была продолжением этой реальности. Дети делились на тюремных как он и поселковых. Первых не любили, их считали отребьем системы. В десять лет, возвращаясь из школы, он был окружён тремя подростками, чей брат сидел в Болингброке. Его избили, прижали лицом к земле и кричали ему в ухо тюремные поговорки. Он не заплакал. Он запомнил вкус грязи и чувство абсолютной, беспомощной ярости. С того дня он перестал быть ребёнком. Он начал тренироваться: забивал кулаками старый матрас во дворе, таскал мешки с углём, чтобы нарастить плечи. Его детство кончилось ударом сапога по ребрам. Мечтал он не о космосе или футболе, а о том дне, когда будет стоять по ту сторону решётки, в форме, с ключами, а не в арестантской робе.
Юность (12-17 лет):
С 12 до 17 лет жизнь Алексея стала осознанным движением к одной цели. Он стал тенью отца. По субботам, вместо гулянок, он убирал двор у тюремного общежития, слушая разговоры надзирателей о законниках, бунтах и козлах. Он выучил тюремный блатной жаргон не для того, чтобы пользоваться, а для того, чтобы понимать врага. В 14 лет он вступил в школьный секцию бокса - для выживания. Его стиль был уродлив, жесток и эффективен: минимум движений, максимум подавляющей силы, удары по корпусу, чтобы сбить дыхание. Он не дрался на улице — он нейтрализовал угрозу. В 16 лет, через связи отца, он устроился на лето разнорабочим в тюремный хозблок. Он не видел заключённых близко, но слышал их. Он видел, как вывозят отходы, как моют полы после инцидентов, как смотрят на него в спину пожилые надзиратели — с безразличным оцениванием. Он понял главное: здесь нет места эмоциям. Здесь есть порядок, сила и холодный расчёт. Его школьные оценки были средними, кроме физкультуры и права, где он был лучшим. Он не строил планов на колледж. Его планом была Академия исправительной службы Сан-Андреаса SASPA Academy. Последний год школы он провёл, готовясь к экзаменам, живя по самодельному распорядку: подъём, пробежка вокруг тюремной стены ровно 5 км, учёба, тренировка, сон. Его юность не знала первой любви или дружеских посиделок. Она знала только одну границу — бетонную, высотой в шесть метров.
Молодость (18-25 лет):
В 18 лет, он с первой попытки поступил в Академию. Его группа была сборищем таких же, как он — выходцев из тюремных городков, грубых, нелюдимых парней. Теория: уголовное право, психология, этика давалась тяжело, но он зубрил её, как мантру. Практика была его стихией: тактика задержания, физический контроль, обращение с оружием, строевая подготовка. Его ценили за железную дисциплину и пугающую способность отключать эмоции. В 22 года, он получил назначение в учреждение средней строгости «Сандия» под Рэднором. Первые три года были школой жестокого реализма. Он начал с начала — общих бараков, где царили свои, неписаные законы. Его пытались сломать: провоцировали, оскорбляли, бросали в него фекалии. Он не реагировал. Он действовал строго по протоколу, его движения были отточенными, голос — монотонным. Он научился смотреть сквозь человека, не встречаясь с ним глазами, что бесило заключённых больше любой агрессии. Его прозвали Камень. В 24. Его перевели в Блок «Д» — изолятор для буйных и неадекватных. 17 марта. Инцидент № 447-Д. Алексей вёл заключённого Мэтью Проповедника Грейвс, бывшего морпеха со сдвигом, назначенного на прогулку под конвой. В узком коридоре, при повороте, Грейвс, которого считали подавленным медикаментами, совершил движение, которое позже эксперты назовут рефлекторным, непреднамеренным. Его рука с зажатым в кулаке куском острой пластмассы выломанной из подоконника описала короткую дугу, нанеся увечья конвоиру. Алексей, следуя протоколу, рванулся вперёд, чтобы прижать его к стене, подставив шею. Он не почувствовал боли сразу. Сначала было ощущение резкого, горячего толчка, как от удара током. Затем — тёплый поток под воротником. Он услышал, как его напарник кричит в рацию. Мир сузился до серого потолка, по которому побежали красные точки. Он пытался вдохнуть, но вместо воздуха в горло хлынула тёплая, солёная жидкость. Последнее, что он помнил перед отключкой, — это лицо Грейвса, абсолютно пустое, без злобы и без сожаления, и звук своих собственных попыток вдохнуть — булькающий, хриплый, животный. Его доставили в тюремный лазарет с критической кровопотерей. Шрам, оставшийся после этой раны, был ужасен: неровный, втянутый, длиной от мочки уха до яремной впадины, багрово-синий. Он напоминал рот, который хотели вырвать у него из горла.
Взрослая жизнь (25-45 лет):
После нападения 17 марта жизнь Алексея распалась на две части. Физически он восстановился за год, но шрам на шее стал постоянным напоминанием о его уязвимости. Развилось тяжелое ПТСР: панические атаки в тюремных коридорах, ночные кошмары, неконтролируемая ярость. Его перевели в архив, подальше от заключенных. Он начал пить, превращаясь в изгоя системы. Перелом наступил в 35 лет. Вместо того чтобы уничтожить себя, он решил переплавить свою травму в оружие. Он заказал татуировку, превратив уродливый шрам в мрачное произведение искусства: колючая проволока, шипы и сломанные цепи. Боль от нанесения рисунка по рубцовой ткани стала для него ритуалом очищения и перерождения. С новой татуировкой он вернулся на службу — но уже не рядовым надзирателем, а заместителем руководителя отдела SASPA. Его леденящее спокойствие, железная дисциплина и знание тюремной психологии сделали его легендой. Он не лечил свою травму — он построил вокруг нее крепость, превратив свои страхи в профессиональные инструменты: паранойю — в интуицию, ярость — в хладнокровную решительность.
Настоящее время (45 лет):
Алексей Шейн — Ассистент Начальник Тюрьмы в тюрьме Болингброк. Его вызывают на самые сложные случаи: предотвратить бунт, провести силовой вывод, уговорить сдать заложника. Его татуировка на шее — его визитная карточка и легенда среди заключенных. Он живет строгим ритуалом: тренировка, служба, полная тишина в пустой квартире. Он не имеет друзей, его жизнь — это контроль и служба. Ночные кошмары все еще посещают его, но теперь, просыпаясь, он чувствует под пальцами не шрам, а символ своей силы — татуировку, напоминающую, что он выжил и стал сильнее своей боли. Он — функциональная часть системы, человек-стена, который платит за свою неуязвимость вечным внутренним напряжением.
Итог:
Через данную биографию я хочу получить для персонажа Алексея Шейна (Alexey Shein) следующие утверждённые возможности: Право на ношение видимой татуировки, маскирующей шрам, в государственной структуре SASPA. Татуировка является не украшением, а психокоррекционной мерой и прямым следствием тяжёлого служебного происшествия. Для этого в медицинской карте и личном деле персонажа должна быть соответствующая пометка, объясняющая происхождение шрама и медицинско-психологическое назначение татуировки.
